РГМЖурнал
После распада СССР на базе Советского детского фонда имени Ленина были созданы Российский детский фонд и Международная ассоциация детских фондов, которая должна была объединить оставшиеся за пределами России отделения. Судьбы последних сложились по-разному: одни пользуются поддержкой государства и процветают, другие же, напротив, еле сводят концы с концами.
На этом фоне тем более интересно взглянуть на то, как устроены и работают влиятельнейшие мировые организации, занимающиеся защитой детства. Например, Китайский фонд детей и подростков получает огромные инвестиции благодаря особенностям законодательства Поднебесной, а в сравнительно небогатой Бангладеш за счет частных инвестиций удалось создать организацию BRAC, чей штат насчитывает более 120 тысяч человек по всему миру.
В продолжение большой беседы с председателем Российского детского фонда Дмитрием Лихановым мы поговорили о том, как осуществляется координация в рамках Международной ассоциации детских фондов, об устройстве некоммерческого сектора Китая, а также о том, с какими трудностями сталкиваются дети в зоне вооруженного конфликта с Украиной и какие шаги предпринимает Российский детский фонд для их решения.
Поговорим о Международной ассоциации детских фондов – правопреемнице Советского детского фонда имени Ленина. Как происходит координация деятельности организаций, входящих в это объединение?
Скажу так: раньше было проще. С распадом Советского Союза перестали существовать и все его институты. Бросать же дело никто не хотел, поэтому было принято решение создать две общественные организации. О Российском фонде мы уже говорили. Однако на территории всех советских республик кроме Прибалтики работали наши отделения. Их-то мы и объединили в Международную ассоциацию детских фондов. Власти ряда новообразованных государств мнили себя вершителями судеб, в том числе, и судеб наших организаций: одни сразу прекратили поддержку, другие – со временем… Словом, всем фондам так или иначе нужны были деньги, а в 1990-х их и у нас самих не так, чтобы густо было. Крутились как могли. Например, к нам обратилось посольство Кыргызстана и Кыргызский детский фонд: в годы существования Советского союза издательство «Просвещение» печатало книги для слабовидящих детей, то есть для чтения методом Брайля. После распада СССР их выпуск прекратился, но ведь дети, которые нуждаются в такой литературе, никуда не делись. Получив такой запрос, мы смогли отправить во все школы для слабовидящих детей новые книжки. Заказать публикацию литературы на кыргызском языке мы не смогли, предоставили на русском, но это точно лучше, чем ничего.
Похоже складывалась история с детскими домами семейного типа. Такую форму устройства детей-сирот в приемные семьи разработал Альберт Анатольевич. Суть ее заключается в том, что взять нужно не менее пяти детей сразу, а не одного-двух, как обычно принято. Ни для кого не секрет что сейчас, особенно в депрессивных районах России, детей берут в приемные семьи для того, чтобы заработать. Как иногда шутил мой отец, некоторые семьи работают по принципу «откорма поросят»: тебе дают ребенка, ты его растишь, получая за это вознаграждение, а затем отдаешь обществу.
Усыновление ребенка само по себе – нравственный поступок, когда же ты берешь сразу много детей, то уровень осознания ответственности вообще кратно повышается. Конечно, дело не ограничивалось только приемом малышей в семью: такие родители получали особый статус, ставку директора детского дома с записью с трудовую книжку, со всеми пенсиями, отпускными и так далее. Хотя ведь понятно, что, когда воспитываешь столько ребятишек, отпусков не бывает. На пике в России насчитывалось около 500 детских домов семейного типа, потом законодательство Российской Федерации изменилось и, по сути, Минюст просто уничтожил такую форму. А вот в Беларуси и Украине такой институт не только сохранился, но и получил мощную государственную поддержку. Например, в Беларуси при создании такого типа детского дома выделяется в долгосрочную аренду участок земли с большим домом, который через 15 лет переходит в собственность усыновителям. На Украине этот институт тоже прижился, и в какой-то момент детских домов семейного типа там было чуть ли не больше, чем в России. Но, к сожалению, по понятным причинам, мы не знаем, как сейчас там обстоят дела. Мы хотели бы им помогать, но понимаем, что вероятнее всего это будет воспринято, как «рука Москвы». Тем не менее, Украинский детский фонд по-прежнему не выходит из нашей ассоциации, то есть де-юре остается с нами. Мы здесь никоим образом не давим – войны и боль проходят, а человеческие отношения остаются. Дай бог, и с нашими коллегами удастся возобновить сотрудничество.
Налажено ли у вас сотрудничество с детскими фондами, не входящими в международную ассоциацию?
Да. К примеру, до недавнего времени у нас были очень неплохие отношения с Китайским фондом детей и подростков. Это очень большая организация с гигантским бюджетом. Секрет ее успеха заключается в том, что в Поднебесной иначе устроен принцип работы благотворительных организаций. В отличие от России, где существуют тысячи небольших фондов, в Китае работают несколько крупных объединений, занимающихся конкретной повесткой. К тому же там существует положение, которое обязывает крупные иностранные коммерческие компании, прежде чем они получат право выйти на рынок, инвестировать в некоммерческие фонды. Все это позволяет решать действительно серьезные задачи.
С Китайским фондом детей и подростков мы взаимодействовали с 2015 года. Совсем недавно, со сменой руководства у наших коллег, связь конкретно с этой организацией прервалась, но это не мешает нам вести международные проекты в Китае. Так, в городе Сунъань за год проходят лечение и реабилитацию порядка 30-40 детей из России. Более того, сейчас там специально строится больница для российских пациентов. Отправкой детей на лечение в Китай мы занимаемся совместно с российским фондом «Победоносец».
Также у нас хорошие отношение с организацией BRAC. Название довольно необычное для нашего слуха, расшифровка аббревиатуры тоже не сразу наводит на параллели с детским фондом – Bangladesh Rural Advancement Committee – «Комитет по развитию сел в Бангладеш». Тем не менее, это самая большая благотворительная организация, которая решает проблему бедности, – ее штат насчитывает 120 тысяч человек по всему миру. Все они получают ежемесячную зарплату, у них есть свой банк. Мне довелось познакомиться с ее основателем – Фазле Хасаном Абедом. Так вот, он тратил на благотворительность миллиард долларов в год. Так как BRAC работал во многих странах, при встрече я ему предложил помочь и нашему Российскому детскому фонду. Но он ответил, что у нас дети не так уж и плохо живут и рассказал, что такое настоящая бедность, которую пытается уменьшить он: когда дети пухнут с голоду и падают на улицах замертво. Вот с его организацией мы активно сотрудничаем.
Какой из проектов Российского детского фонда особенно важен лично для вас?
Сейчас, на этом этапе жизни, самые важные для меня проекты – те, которые связаны с войной. Когда начался украинский конфликт, мы первыми из детских фондов пришли в зону военных действий. 4 апреля 2022 года мы привезли фуры с гуманитарной помощью, тогда с нами был еще Региональный общественный фонд имени Героя России Ахмата-Хаджи Кадырова. Он помогал взрослым, а мы – детям. Вот тогда своими глазами увидели весь ужас, который там царил, и тогда же поняли, что все это – надолго. Поэтому работу в зоне военных действий мы масштабировали. Тогда в первую очередь нужны были вода и детское питание, сейчас запросы уже другие. Проблем и сегодня очень много, но я считаю, что основных – две. Во-первых, острая нехватка детских врачей. Их нет, как сейчас говорят, от слова «совсем». Во-вторых, дети не могут получать качественное образование. Большинство школ работает в дистанционном режиме, особенно те, которые находятся ближе к линии фронта. Дети приходят в лучшем случае на 25 минут, получают задания и расходятся. Понятно, что это делается в целях обеспечения безопасности, но в результате на этих территориях растет целое поколение неграмотных людей.
Какие шаги предпринимает Российский детский фонд для решения этих проблем?
Например, недавно мы были в Перевальском районе. Там 5 000 детей, которыми занимаются всего два педиатра. Наше Оренбургское отделение привезло бригаду врачей, которая неделю обследовала этих ребятишек, остававшихся без внимания профильных специалистов уже несколько лет. Мы понимаем, что не можем оплатить работу врачей на постоянной основе в этих регионах – все-таки мы не Министерство здравоохранения ЛНР. Но вот такую точечную помощь оказывать можем – и это был уже наш третий десант.
В первый раз мы привезли врачей из Института микрохирургии глаза имени Федорова в Луганск в 2023 году. Они осмотрели 300 детей, назначили лечение, а некоторым позднее провели операции в Москве и Краснодаре. Во второй раз приезжала бригада из Воронежа в Лисичанск, и вот недавно, как я сказал, мы съездили в Перевальский район. Также по запросу Министерства образования и науки ЛНР мы оснастили все школы Луганска и Алчевска медицинскими кабинетами. Потратили на это 14 миллионов рублей и полгода работы.
Как организован процесс оказания помощи? Вы проявляете инициативу или к вам обращаются с просьбой посодействовать в том или ином вопросе?
Преимущественно обращаются к нам. Все начинается с устной просьбы, потом я прошу прислать официальный запрос. Далее мы проводим тщательную проверку обращения для того, чтобы избежать дублирования бюджетов. То есть, грубо говоря, проверяем, не получится ли так, что мы выделим средства, а обратившаяся сторона получит деньги на те же цели еще и из других источников. Это действительно один из ключевых моментов. Во время военных действий всегда много неразберихи, к тому же хватает прецедентов разграбления и присвоения гуманитарной помощи. Для нас это принципиальный момент – уверенность в том, что наша поддержка будет использована строго по целевому назначению.
Меняется ли специфика работы с детьми-сиротами с течением времени или же подходы остаются в основном те же, что были и в конце 1980-х?
Дети, конечно, стали другими. Они отличаются от тех, которые были 30-40 и даже 10 лет назад. Но во все времена мир детства нуждается в одном – в защите. В защите от взрослых. Дети не просят, чтобы их рожали, и если взрослые производят их на свет, то они несут перед ними ответственность. А взрослые устраивают войны, нищету, сегрегацию. И все это – этический дефолт взрослых перед миром детства. Поэтому им необходимо хотя бы частично отбросить амбиции, жадность, стремление к власти. Понятно, что этого никогда не будет, но чем реже мы будем проявлять эти постыдные качества, тем чище будет мир детства.
Базовые проблемы сегодня все те же. Если ребенок остался без семьи, а такое происходит все чаще, ему нужны опекуны. Отмечу, что я противник уничтожения системы детских домов. Мне кажется, такие инициативы идут от бедности государства, ведь содержать ребенка в детском доме дороже, чем в приемной семье. Далее: если дети болеют, их нужно лечить. Если инвалиды – реабилитировать. Если безграмотны – учить, а в случае необходимости – менять систему образования.
Так что дети меняются, а проблемы остаются, некоторые даже усугубляются. Конечно, военные действия не идут на пользу детям, особенно тем, которые находятся в зоне конфликта. Так что к существующим проблемам добавляются новые вызовы. И мы пытаемся с ними справляться.
Текст: Игнат Матейкин
Фото: архив Дмитрия Лиханова
