В интервью РГМ.Журналу режиссер Мария Андреева рассказала об особенностях своего творческого метода, об этике работы в разрушенных городских пространствах и итальянском неореализме как одном из художественных ориентиров проекта.

Мария, проект «Русский Ренессанс» – это ваш первый проект, посвященный гуманитарной, общественно значимой повестке?

Нет, далеко не первый. Меня всегда привлекали проекты, обращённые к человеку, истории и диалогу культур. Они были разными по форме, но в каждом из них мне было важно понять, как средствами искусства – через поэзию, актёрскую интонацию, музыку, композицию кадра – можно осмыслить исторические события.

Например, ранее я занималась арт-проектом «Нарекаци», посвящённом армянскому святому Григору Нарекаци. Его «Книга скорбных песнопений» занимает особое место в армянской культуре и по своей ценности практически сопоставляется с Библией. Участники проекта читали произведения Нарекаци на армянском и русском языках в значимых исторических пространствах и на фоне живописных пейзажей.

Другой проект – «Доктор Гааз», рассказывающий о выдающемся российском враче немецкого происхождения, жившем в XIX веке. Он посвятил свою жизнь облегчению участи заключённых, за что его прозвали святым доктором. Мой муж, композитор Алексей Сергунин, написал о Гаазе оперу, которая была поставлена в театре «Геликон-опера».

Ещё один проект – «Приключения иностранцев в России», которым я занималась совместно с общественным деятелем Викторией Рашиной. Мы приглашали в Россию иностранных блогеров, знакомили их с нашей культурой, городами и людьми, чтобы через личное общение и собственный опыт они могли преодолеть существующие стереотипы о России. Сейчас совместно с Викторией мы работаем над проектом «Женщины-герои».

Связаны ли как-то «Русский Ренессанс» и «Женщины-герои»?

Это два самостоятельных проекта, которые развиваются параллельно. «Русский Ренессанс» – цикл игровых киноновелл, а «Женщины-герои» – документальные фильмы-портреты. При этом их объединяет общий авторский подход: внимательное отношение к герою, интерес к тому, как человек проявляет себя в сложных обстоятельствах, и работа в реальных пространствах.

Цикл «Женщины-герои: Курск» мы снимали в местах, непосредственно связанных с жизнью наших героинь. И это неслучайно: для меня важно, чтобы пространство в фильме сохраняло документальную правду и становилось частью истории человека.

Идея «Русского Ренессанса» возникла в 2024 году, когда я возвращалась на машине из Крыма в Москву и по дороге впервые заехала в Мариуполь. Первое, что я увидела, – разрушенный завод «Азовсталь». Это зрелище не могло не потрясти. Знакомясь с Мариуполем, который тогда ещё хранил тяжёлые следы боевых действий, я встретила удивительных людей – добрых, жизнерадостных, открытых и отзывчивых. Меня поразил этот контраст: раненое пространство и люди, сохранившие внутреннюю силу и способность радоваться жизни. Тогда я почувствовала, что хочу запечатлеть увиденное в художественной форме и передать зрителю собственные переживания от этой встречи.

Тогда же родилось название «Русский Ренессанс». Во время моей первой поездки Мариуполь только начинал возрождаться, а сегодня заметно преобразился. Так, я стала свидетельницей не только его архитектурного обновления, но и внутреннего преображения – восстановления человеческих связей, веры, ценностей.

В названии проекта заключён и другой смысл. Я училась на операторском факультете ВГИКа у мастера Вадима Ивановича Юсова, а затем – в мастерской Владимира Ивановича Хотиненко в Академии кинематографического и театрального искусства Никиты Сергеевича Михалкова. Я воспринимаю кино прежде всего как искусство, в котором свет, цвет, композиция кадра, актёрская интонация, звук, музыка и монтажный ритм помогают раскрыть внутренний мир человека. Стараюсь продолжать то, чему учили меня мои мастера, и надеюсь, что «Русский Ренессанс» вносит вклад не только в сохранение исторической памяти, но и в развитие и возрождение современного российского киноискусства.

Чем мотивирована идея рассказывать о Донбассе не в документальной, а в художественной форме?

Мне близка игровая форма, потому что она позволяет соединить множество реальных судеб в одной истории и может долго жить, находя нового зрителя. Документальное кино позволяет зрителю соприкоснуться с событием – с подлинными свидетельствами, людьми и обстоятельствами. Игровое кино осмысляет тот же исторический опыт через драматургию, собирательный образ героя и актёрское воплощение.

При создании «Русского Ренессанса» я обращалась к традиции итальянского неореализма – художественного направления, с которым связаны имена Роберто Росселлини, Лукино Висконти и Витторио Де Сики. В фокусе их внимания была жизнь человека в послевоенной Европе, а съёмки часто проходили в реальных городских пространствах, разрушенных войной. При этом документальная фактура соединялась с художественной драматургией и актёрской игрой.

Мне очень близок такой киноязык, и работа с актерами важна не менее, чем визуальное решение. Во время съёмок мы много импровизировали. Когда актер находился в Москве, он представлял себе героя и обстоятельства одним образом, но, оказавшись непосредственно в Мариуполе или Авдеевке, понимал, что в действительности все гораздо сложнее, глубже и противоречивее, чем виделось из столицы. Пространство, атмосфера и общение с местными жителями меняли внутреннее состояние актёра, его пластику и интонацию. Мы наблюдали за повседневной жизнью и переносили найденные в ней детали в ткань фильма, сохраняя их контекст и смысл. Благодаря этому действия героя становились точнее и правдивее.

Одна из заявленных целей проекта – документировать реальные истории. Однако, когда речь идёт о сюжетах, которые не реконструированы, а только основаны на реальных событиях, остаётся большое пространство для авторской интерпретации. Как соотносятся вымысел и реальность в ваших фильмах?

Назвать точное процентное соотношение вымысла и реальности невозможно. Каждый герой – собирательный образ, рождённый из множества историй, наблюдений и впечатлений, полученных во время поездок по городам Донбасса и общения с местными жителями.

Например, в основе фильма «Друзья» лежат реальные события. У моего друга Франческо есть младший брат Алессандро, мать которого родом из Авдеевки. В 2022 году Алессандро потерял связь со своим другом, жившим в этом городе. Эта история перестала быть для нас только основой фильма: мы действительно пытались разыскать мальчика, однако поиски не дали результата. Постепенно частная история обрела более широкий смысл, и фильм «Друзья» стал посвящением всем пропавшим детям войны.

Мне важно опираться на реальную историю – биографию конкретного человека, даты и обстоятельства его жизни. Но для того, чтобы сохранить эмоциональную правду пережитого и донести её до зрителя, реальность необходимо художественно переосмыслить.

С какими сложностями вам пришлось столкнуться во время работы там, где совсем недавно велись боевые действия?

Одна из главных сложностей заключалась в том, что не все кинематографисты готовы работать там, где ещё недавно шли боевые действия. Некоторые мои друзья, актёры и операторы до сих пор отказываются туда ехать. Одних останавливают опасения за собственную безопасность, других – стереотип о том, что фильм, снятый в Донбассе, обязательно должен быть политическим или пропагандистским. Поэтому для меня было особенно важно собрать команду, которая понимала бы не только производственную, но и этическую задачу проекта.

Ещё одной серьёзной задачей стал поиск финансирования. Часть средств на создание фильма «Друзья» мы собрали через краудфандинговые платформы, другую часть предоставили частные спонсоры, разделявшие идею. Однако даже с этой поддержкой бюджет оставался весьма скромным по меркам профессионального кинопроизводства.

Большую поддержку оказали продюсеры, уже работавшие на этих территориях. Александр Калушкин помогал съёмочной техникой и решением производственных вопросов, а Андрей Кретов – организацией пиротехнических сцен для фильма «Друзья». Во многом именно благодаря профессиональной солидарности и личной вовлечённости этих людей проект удалось реализовать.

Насколько оправданы опасения за собственную безопасность при съёмках в ДНР?

Опасения оправданы: работа в таких местах требует особой ответственности. Мы проходили инструктаж, согласовывали съёмки с соответствующими службами, соблюдали установленные маршруты и старались минимизировать любые риски для группы. Во время съёмочного дня с пиротехническими сценами для фильма «Друзья» нам предоставили пожарную машину и автомобиль скорой помощи. Кроме того, в картине снимался ветеран боевых действий Дмитрий Погодин. Его боевой опыт, умение ориентироваться на местности и постоянное внимание к обстановке помогали группе чувствовать себя увереннее и действовать более собранно. Конечно, в отдельных обстоятельствах напряжение всё равно ощущалось. Когда мы снимали в Авдеевке, низко проходили вертолёты и была слышна работа ПВО. Это вызывало тревогу, но съёмки проходили организованно и по согласованному плану.

Насколько, по-вашему, уместны художественные съёмки в таких местах с этической точки зрения?

Всё зависит от художественной задачи и от того, что хочет выразить автор, обращаясь к этому пространству. Я снимаю в местах, сохранивших следы боевых действий, чтобы запечатлеть их как историческое свидетельство: города быстро восстанавливаются, и уже через несколько лет многие из этих пространств будут выглядеть совершенно иначе. При этом для меня важно не только само пространство, но и то, как оно запечатлевается в фильме. Я не стремлюсь эстетизировать разрушение или превращать чужую трагедию в выразительную декорацию. Важно бережно относиться к месту, к связанной с ним памяти. Руководствуясь этим, я стараюсь выстраивать каждый кадр, его композицию, световое и цветовое решение.

Меня интересует не война как зрелище, а то, как человек меняется в процессе исторических событий: через какие испытания проходит, как сохраняет способность любить, где для него пролегает граница между страхом и ответственностью, что помогает ему не сломаться и не потерять самого себя. Мне близка мысль Андрея Тарковского о кино как о запечатлённом времени. Камера способна сохранить не только внешний облик пространства, но и протекающее внутри него время – его ритм, атмосферу, эмоциональное состояние людей в конкретный исторический момент.

Расскажите о географии показов и реакции зрителей на ваши картины?

География наших показов очень широка – от Чукотки до Донбасса. Особенно живые и содержательные дискуссии возникают со школьниками: они задают простые, искренние и порой очень глубокие вопросы. Для меня важно, что возрастная маркировка фильмов позволяет показывать их детям и подросткам. Так они могут знакомиться с событиями в зоне СВО не только через документальные хроники, но и через художественное кино – через историю, героев, сопереживая им.

Фильмы получили экспертное заключение Института изучения детства, семьи и воспитания и рекомендованы для показа и обсуждения в рамках работы с детской и молодёжной аудиторией. Мы также надеемся, что в ближайшее время они станут доступны на национальной платформе детско-юношеского контента «Киносферум». Недавно фильмы «Русского Ренессанса» вышли в онлайн-кинотеатре Okko и теперь доступны широкому зрителю.

Когда ожидается завершение цикла «Русский Ренессанс»?

Во время съёмок первой киноновеллы в Донбассе я познакомилась со многими местными жителями и услышала истории, каждая из которых могла бы стать основой отдельного фильма. Сейчас при поддержке Президентского фонда культурных инициатив мы готовим ещё как минимум пять новелл. География расширится – съемки пройдут в Запорожской и Херсонской областях. Ориентировочно работа над ними завершится к маю 2027 года.

Сколько всего фильмов войдёт в «Русский Ренессанс», пока сказать трудно. Эта тема по-прежнему важна для меня, при этом я надеюсь, что следы разрушений будут постепенно исчезать, города восстановятся, и однажды цикл естественным образом придёт к своему завершению. В дальнейшем «Русский Ренессанс» может выйти за рамки кино и развиться в фестивальный или междисциплинарный формат, объединяющий кинематограф, музыку, литературу, театр и другие виды искусства.

И все же, если говорить о кино, на что планируете обратить свое внимание в дальнейшем?

Сейчас я готовлюсь к съёмкам документального цикла «Симфония времени», который будет создан при поддержке Института развития интернета. Это серия из четырёх фильмов о деятелях культуры Донбасса: музыкантах, ушедших на фронт и затем вернувшихся к своей профессии; актёрах Мариупольского драматического театра и танцевальных коллективах, а также о руководителях домов культуры, которые открывают двери для художников, музыкантов, артистов и зрителей и сохраняют культурную жизнь своих городов. Мне важно показать, как искусство помогает человеку сохранить внутреннюю опору, даёт силы и надежду на мирное будущее, а творчество становится созидательной силой, способной это будущее формировать.

В ближайшем будущем я хочу снять свой первый полнометражный художественный фильм о священнике. Заявка на его создание уже подана на грантовый конкурс. Надеюсь, впереди у меня будет ещё много картин о нашей стране, её людях, их внутренней силе и будущем.

Текст: Владимир Барачатов

Фото: архив Марии Андреевой

Социальная работа изменила привычный распорядок жизни: так, в августе 2024 года Виктория в числе первых общественников оказалась в Курске в момент вторжения войск противника на территорию области. Информации о том, что происходит в приграничье, практически не было – даже журналисты отказывались ехать туда из соображений безопасности. Нашей собеседнице удалось снять редкие кадры, которые попали в мировые блоги и СМИ, а также познакомиться с людьми, которые круглосуточно прилагали все возможные усилия, чтобы помочь вынужденным переселенцам. Большинство таких добровольцев составляли женщины, не уступавшие мужчинам в самообладании и отваге. Возникла идея снять о них фильм, и так появился еще один проект – «Женщины-герои».

В интервью РГМ.Журналу общественный деятель, руководитель автономной некоммерческой организации «Мама в праве» и автор медиапроекта «Женщины-герои» Виктория Рашина сравнила отечественное трудовое законодательство с мировой практикой, рассказала о том, что сегодня в России влияет на готовность к рождению ребенка, а что – сподвигает женщин отправляться в горячие точки.

Виктория, что вас побудило обратиться к общественной деятельности?

Все началось с детства. Мои родители – пассионарные люди, неравнодушные к чужим проблемам. В 1990-е годы они активно помогали детским домам – например, мы отвозили туда одежду, которую папа покупал на свои деньги. Мне повезло не только с родителями, но и с педагогами, которые помогли понять, насколько важно приносить пользу обществу и заботиться об окружающей среде. После школы я поступила в Московский государственный юридический университет имени Кутафина, и выбранная специальность определила мое будущее. Ко мне, как к юристу, часто обращались за помощью, и я начала воспринимать свою профессию как миссию.

Так сложилось, что я и две мои подруги стали мамами примерно в одно и то же время. Когда появились собственные дети, мы поняли, с каким количеством вызовов и проблем сталкивается женщина. Даже мы, к моменту появления детей уже высококвалифицированные юристы, твердо стоящие на ногах, неожиданно столкнулись с вопросами: куда идти, как вставать на учет, что нужно сделать для получения выплат и пособий? А уж если мы со своим опытом сталкиваемся с подобными трудностями, то каково женщинам, которые имеют самое общее представление о законах, нормах, работе различных органов? Осознав проблему, мы с подругами создали в социальных сетях канал, где просто делились своими наработками, публиковали понятные каждому инструкции, как и что делать, куда обращаться, а если есть необходимость – куда жаловаться.

Этот проект оказался невероятно востребованным: меньше, чем за год вокруг нашей платформы объединилось больше ста тысяч женщин – и это в 2015 году, когда алгоритмы соцсетей работали гораздо хуже, чем сегодня. Такой интерес побудил нас зарегистрировать некоммерческую организацию и начать работать на более профессиональном уровне. Мы стали привлекать волонтеров, создавать проекты, подавать заявки на конкурсы Фонда президентских грантов и уже пять раз получили от него поддержку.

Речь идет о проекте «Мама в праве»?

Да. Обратите внимание, на русском языке правильнее было бы назвать проект «Мама вправе», то есть это два слова, но мы решили немного обыграть смысл в соответствии с юридическим аспектом нашей инициативы, так появилось словосочетание «Мама в праве». Также важно понимать, что аудитория нашей организации не ограничена только женщинами: по мере того, как наш проект становился все популярнее, к нам стали обращаться и мужчины, и им мы тоже помогаем. К сожалению, ситуацию бывают разные и случается, что помощь нужна и одиноким отцам, и бабушкам, и дедушкам.

В каких именно случаях вы оказываете помощь?

Практически во всех ситуациях, когда родителям нужна юридическая поддержка. Сейчас мы сталкиваемся с большим количеством запросов, связанных с взысканием алиментов. Не буду говорить, кто оказывается неплательщиком, мама или папа, потому что по закону родители, которые проживают отдельно от детей, обязаны их содержать. Второй по популярности запрос связан с выплатой пособий, то есть с ситуациями, когда семьи по тем или иным причинам не могут получить государственную поддержку. Чаще это происходит из-за незнания родителями законов, но нередки случаи, когда органы, ответственные за назначение и выплату пособий, допускают ошибки. Мы помогаем собирать документы, обжаловать отказ и так далее. Большое внимание уделяем правовому просвещению. К сожалению, у многих сограждан низкая правовая грамотность. Мы объясняем, на что люди могут претендовать, даем четкие инструкции, по каким вопросам и куда именно им обращаться.

Самая деликатная категория дел, которыми мы занимаемся, связана с определением порядка общения детей и родителей в случае конфликта между взрослыми. Как показывает наша практика, очень часто случаются истории, когда родитель после расторжения брака или даже еще до факта развода увозит или прячет детей, а другой родитель вынужден их искать.

Достаточно ли, с вашей точки зрения, в России женщины защищены на институциональном уровне?

С какой стороны посмотреть. В России общество и государство налагают на женщин  много обязательств. За примером далеко ходить не нужно. Все мы слышим о демографическом кризисе и о том, что женщины должны больше рожать. Но ведь, кроме этого, она должна еще воспитывать детей, которых уже родила, в большинстве семей на ее плечи ложится домашняя работа – уборка, глажка, готовка, а многие еще должны и работать. В этом контексте нагрузка, с которой сталкивается женщина, ее обязанности несоизмеримы с теми правами, которые у нее есть.

На самом деле, в России очень хорошо развито трудовое законодательство. В нем предусмотрен отпуск по беременности, по родам и даже отпуск по уходу за ребенком. В последний, кстати, может уйти или мама, или папа – как в семье между собой решат. К тому же женщину не могут уволить только потому, что она беременна или потому, что у нее на руках малолетний ребенок; ей не могут установить испытательный срок, привлечь к сверхурочным работам.

Казалось бы, все хорошо. Но почему тогда женщины не рожают вовсе или ограничиваются одним ребенком? Как показал опрос, который мы проводили совместно с Народным фронтом, женщина готова рожать только тогда, когда чувствует уверенность в завтрашнем дне. И здесь все не так безоблачно, как хотелось бы. Например, когда мама уходит в отпуск по уходу за ребенком, ее доходы резко сокращаются, и их часто оказывается недостаточно для поддержания достойного уровня жизни. А если у женщины не сложились отношения, и она поднимает ребенка в одиночку, то тут пособия даже вместе с алиментами едва ли хватит. Если же произошло несчастье и она осталась вдовой, то, да, государство предусматривает пособие по потере кормильца – но оно мизерное. Получается, с точки зрения законов в России все в порядке, а вот непосредственно финансовой поддержки со стороны государства явно недостаточно, механизмы нужно дорабатывать.

В мире ситуация с поддержкой женщин лучше?

Наоборот, и на общем фоне Россия выглядит достойно. Очень часто приводят в пример Израиль с его соцпрограммами поддержки – но там нет таких длительных отпусков по уходу за ребенком, когда за тобой сохраняется рабочее место. Практически нигде в мире нет. Это наследие Советского Союза, и само слово «декрет», «декретный отпуск» нас отсылает к временам, когда так называли нормативно-правовые акты. Так что пока в Америке и Европе только набирали обороты феминистские движения, у нас усилиями Александры Коллонтай было сделано очень многое для защиты прав женщин и детей. К тому же у нас бесплатные детские сады, школы, медицина, перинатальные центры. Вообще для благополучной семьи упомянутые мной проблемы просто неактуальны. Но вот когда мы говорим о той задаче, которую государство ставит перед женщиной, то нам нужно больше прав и больше гарантий.

Помимо программ господдержки, в России существует большое количество благотворительных организаций, которые занимаются поддержкой мам и детей. Достаточно ли их усилий для того, чтобы женщина не осталась один на один со своими проблемами?

Ситуация не так однозначна, как может показаться на первый взгляд. Все эти организации действуют в рамках уставов и официальных документов, которые определяют целевые аудитории, с которыми они должны работать. А работают они, как правило, с людьми, находящимися в кризисной ситуации, – малоимущими, многодетными семьями, семьями с детьми-инвалидами и так далее. Однако нередко бывает так, что со сложностями сталкиваются и благополучные семьи.

Приведу злободневный пример. В дом попал беспилотник, квартира сгорела дотла. Формально семья, лишившаяся жилья, к целевой аудитории фонда не относится. Сам же фонд должен отчитываться, на что были направлены те или иные средства. В результате возникает юридическая нестыковка: де-факто человек нуждается в помощи, он оказался в уязвимом положении, но де-юре фонд не может его взять под опеку, так как формально он не относится к целевой аудитории.

К сожалению, такие нестыковки встречаются достаточно часто. Например, недавно в нашу организацию обратилась женщина, которая впервые в жизни столкнулась с домашним насилием. Так бывает. Благополучная московская семья, ничего не предвещало беды, но в двенадцать ночи женщина оказывается в дежурной части, в домашнем халате и с ребенком на руках. У «Мамы в праве» нет кризисных центров – мы оказываем только правовую помощь, но у нас есть памятка, куда обратиться в случае возникновения подобных ситуаций. Однако в кризисном центре ее отказались принять. Причина – в прописке. Женщина фактически живет в Москве, но зарегистрирована в Барнауле, а по уставу тот центр, в который она обратилась, может принимать только жителей столичного региона. Разумеется, женщина не осталась на улице – мы сами скинулись деньгами и за свой счет сняли ей номер в ближайшем отеле.

Конечно, замечательно, что в России существует большое количество кризисных центров и благотворительных организаций, которые помогают женщинам. Но, как видим, иногда возникают ситуации, когда родители могут рассчитывать только на помощь близких. Причем подобные случаи происходят и на институциональном уровне. В своей практике я столкнулась с историей, когда у многодетной семьи сгорела квартира. Мама обратилась в местную администрацию с просьбой выделить ей временное жилье. От органов опеки она получила не только отказ, но и напоминание, что родители самостоятельно несут ответственность и обязательства за обеспечение своих детей жильем. Если же временно такая возможность отсутствует, то детей можно направить в специализированное учреждение. Проще говоря, ей сказали: «Пока вы делаете ремонт, сдайте своих чад в детский дом». К счастью, такие случаи бывают очень редко и связаны в основном с человеческим фактором, когда конкретный сотрудник конкретного органа решает вопросы формально. В целом же, еще раз подчеркну, ситуация с поддержкой матерей в России держится на очень хорошем уровне.

Вы уделяете немало внимания не только женщинам, которые нуждаются в дополнительной поддержке, но и женщинам, которые сами готовы ее оказать и выступают опорой для ближних. Я имею в виду проект «Женщины-герои». Расскажите, с чего все начиналось?

Мне всегда была интересна сфера социальных медиа, сегодня это самый эффективный канал трансляции информации, смыслов. Если телевидение смотрят по большей части представители старшего поколения, то мы предпочитаем получать информацию из соцсетей и мессенджеров. Мне захотелось разобраться, как это работает, попробовать развиваться в этом направлении. Во время обучения в «Мастерской новых медиа» я задумалась над тем, что России сейчас нужны новые герои, современные и непридуманные. И таких рождают события, разворачивающиеся здесь и сейчас. В этом я убедилась на личном опыте. Сразу после вторжения ВСУ в Курскую область я поехала туда как волонтер. Никогда раньше мне не приходилось видеть так близко смерть и человеческое горе. Навсегда запомнила семью, которая спасалась на двух машинах. Одна доехала, а вторая – нет.

В здании курского цирка был развернут самый крупный штаб помощи и пункт временного размещения вынужденных переселенцев. На площади перед ним в течение нескольких месяцев яблоку было негде упасть: с раннего утра до позднего вечера люди стояли в очередях, чтобы получить помощь, здесь же разгружались фуры с гуманитаркой… И среди этого вавилонского столпотворения находились те, кто приводили хаос в систему. Тогда же мне довелось побывать в госпиталях, где женщины днем и ночью, позабыв про свои дела, помогали людям. Затем я попала в медпункты на линии боевого соприкосновения, где стабилизируют физиологическое состояние бойцов перед эвакуацией. И там трудились, спасали жизни молодые девчонки.

Поскольку я приехала с камерой – а на тот момент там было не так много журналистов, – друзья просили подснять для них материалы. Постепенно у меня скопилось много историй и интервью, в том числе с женщинами. Я поняла, что это и есть настоящие герои современности – и решила снять про них фильм. Ведь, с одной стороны, война – совершенно не женское дело, а с другой, огромное количество женщин вовлечено в волонтерскую гуманитарную деятельность. По официальной статистике Минобороны, больше тысячи женщин находится в зоне СВО, и многие из них отмечены государственными наградами. Например, уже после создания первого цикла «Женщин-героев» я познакомилась с Людмилой Болилая, военным медиком, Героем России. Она совершила настоящий подвиг – закрыла собой бойца. О ней я расскажу в своем втором документальном фильме.

Тогда как первый цикл был посвящен женщинам, так или иначе связанным с Курском и событиями в области, во следующем мы хотим рассказать про женщин из других регионов России. Сейчас снимаем сюжеты, которые будут объединены названием «Женщины-герои: война и мир». Это будут документально-художественные фильмы о женщинах, которые оставляют мирную жизнь и отправляются на войну, и о ветеранах боевых действий, которые, наоборот, возвращаются к мирной жизни. Многим, кто возвращается с фронта, нужна реабилитация, помощь в социализации, и женщины в этом отношении не исключение.

Меняется ли как-то жизнь ваших героинь после того, как вы рассказываете миру их истории?

Не могу сказать, что их жизни кардинально меняются. Другое дело, что вместе мы проживали важные жизненные этапы. Например, были съемки, в которых все пошло не по плану. Мы снимали сюжет о Елене Касимовой с позывным «Рысь» – военном медике, командире группы эвакуации раненых из Курского приграничья. Причем она не только помогала бойцам, но и оставалась единственным медицинским работником на несколько приграничных населенных пунктов.

К началу съемок мы уже знали, что ее младший сын пропал без вести и, как любая мать, Елена ждала его живым. Она гнала от себя плохие мысли, а мы старались не затрагивать эту тему. В последний съемочный день, когда уже ничего нельзя перенести, Елена звонит нам и говорит, что не сможет прийти на интервью: эвакуировали тело ее пропавшего без вести сына. Мы попросили разрешить нам быть с ней в этот момент, и женщина согласилась. Сняли весь процесс передачи тела, перевозки гроба, отпевания. После она все же решилась на запланированное интервью.

Спустя какое-то время на мой вопрос, почему она все-таки решила довести съемки до конца, Елена ответила, что сделала это в память о своем сыне. Во время самого интервью нам удалось донести до нее мысль, что ее сын – герой, как и она сама, спасающая жизни бойцов. Закрывшись от внешнего мира, отдавшись горю и уйдя со службы, она не исправит ничего. И Елена согласилась, сказав, что сын ей этого не простил бы. Конечно, нельзя сказать, что участие в нашем проекте изменило ее жизнь, но нам удалось ее поддержать, и это очень важно.

С другой героиней, добровольцем интернациональной бригады «Пятнашка» Маргаритой Киселевой, мы ездили в Крым в арт-кластер «Таврида» на учебную программу «СВОё кино». Программа направлена на создание кино- и медиапроектов, осмысляющих и сохраняющих личные истории очевидцев специальной военной операции. В результате  Маргарита создала проект документального фильма про иностранцев из Италии, Франции, Южной Америки, Балкан, которые приезжают в Россию, считая нашу страну своего рода ковчегом спасения. Выходит, мы помогли нашей героине реализоваться в мире кино.

Вообще с арт-кластером «Таврида» мы очень тесно сотрудничаем. Например, однажды я обратилась к коллегам с предложением провести совместную программу по реабилитации через творчество для героинь наших фильмов, для женщин военнослужащих, военкоров, волонтеров и добровольцев. Так появился трехдневный курс «Женщины-герои: опора на искусство». Арт-кластер стал для них местом творческой реабилитации – девчонки просто возвращались к себе, к своей женской природе, потому что, скажем честно, женщина на фронте все же перенимает некоторые мужские качества. Она становится более резкой, суровой, но сила-то женщины, прежде всего, в ее слабости. Эти несколько дней на берегу Черного моря в Крыму помогли нашим героиням восполнить жизненную энергию.

Женщины, которые вовлекаются в наш проект, сформировали свое собственное сообщество. Они дружат, созваниваются, ездят друг другу в гости. Проект развивается, и люди в нем развиваются уже без нашего участия. И это здорово.

Текст: Владимир Барачатов

Фото: архив Виктории Рашиной

На этом фоне тем более интересно взглянуть на то, как устроены и работают влиятельнейшие мировые организации, занимающиеся защитой детства. Например, Китайский фонд детей и подростков получает огромные инвестиции благодаря особенностям законодательства Поднебесной, а в сравнительно небогатой Бангладеш за счет частных инвестиций удалось создать организацию BRAC, чей штат насчитывает более 120 тысяч человек по всему миру.

В продолжение большой беседы с председателем Российского детского фонда Дмитрием Лихановым мы поговорили о том, как осуществляется координация в рамках Международной ассоциации детских фондов, об устройстве некоммерческого сектора Китая, а также о том, с какими трудностями сталкиваются дети в зоне вооруженного конфликта с Украиной и какие шаги предпринимает Российский детский фонд для их решения.

Поговорим о Международной ассоциации детских фондов – правопреемнице Советского детского фонда имени Ленина. Как происходит координация деятельности организаций, входящих в это объединение?

Скажу так: раньше было проще. С распадом Советского Союза перестали существовать и все его институты. Бросать же дело никто не хотел, поэтому было принято решение создать две общественные организации. О Российском фонде мы уже говорили. Однако на территории всех советских республик кроме Прибалтики работали наши отделения. Их-то мы и объединили в Международную ассоциацию детских фондов. Власти ряда новообразованных государств мнили себя вершителями судеб, в том числе, и судеб наших организаций: одни сразу прекратили поддержку, другие – со временем… Словом, всем фондам так или иначе нужны были деньги, а в 1990-х их и у нас самих не так, чтобы густо было. Крутились как могли. Например, к нам обратилось посольство Кыргызстана и Кыргызский детский фонд: в годы существования Советского союза издательство «Просвещение» печатало книги для слабовидящих детей, то есть для чтения методом Брайля. После распада СССР их выпуск прекратился, но ведь дети, которые нуждаются в такой литературе, никуда не делись. Получив такой запрос, мы смогли отправить во все школы для слабовидящих детей новые книжки. Заказать публикацию литературы на кыргызском языке мы не смогли, предоставили на русском, но это точно лучше, чем ничего.

Похоже складывалась история с детскими домами семейного типа. Такую форму устройства детей-сирот в приемные семьи разработал Альберт Анатольевич. Суть ее заключается в том, что взять нужно не менее пяти детей сразу, а не одного-двух, как обычно принято. Ни для кого не секрет что сейчас, особенно в депрессивных районах России, детей берут в приемные семьи для того, чтобы заработать. Как иногда шутил мой отец, некоторые семьи работают по принципу «откорма поросят»: тебе дают ребенка, ты его растишь, получая за это вознаграждение, а затем отдаешь обществу.

Усыновление ребенка само по себе – нравственный поступок, когда же ты берешь сразу много детей, то уровень осознания ответственности вообще кратно повышается. Конечно, дело не ограничивалось только приемом малышей в семью: такие родители получали особый статус, ставку директора детского дома с записью с трудовую книжку, со всеми пенсиями, отпускными и так далее. Хотя ведь понятно, что, когда воспитываешь столько ребятишек, отпусков не бывает. На пике в России насчитывалось около 500 детских домов семейного типа, потом законодательство Российской Федерации изменилось и, по сути, Минюст просто уничтожил такую форму. А вот в Беларуси и Украине такой институт не только сохранился, но и получил мощную государственную поддержку. Например, в Беларуси при создании такого типа детского дома выделяется в долгосрочную аренду участок земли с большим домом, который через 15 лет переходит в собственность усыновителям. На Украине этот институт тоже прижился, и в какой-то момент детских домов семейного типа там было чуть ли не больше, чем в России. Но, к сожалению, по понятным причинам, мы не знаем, как сейчас там обстоят дела. Мы хотели бы им помогать, но понимаем, что вероятнее всего это будет воспринято, как «рука Москвы». Тем не менее, Украинский детский фонд по-прежнему не выходит из нашей ассоциации, то есть де-юре остается с нами. Мы здесь никоим образом не давим – войны и боль проходят, а человеческие отношения остаются. Дай бог, и с нашими коллегами удастся возобновить сотрудничество.

Налажено ли у вас сотрудничество с детскими фондами, не входящими в международную ассоциацию?

Да. К примеру, до недавнего времени у нас были очень неплохие отношения с Китайским фондом детей и подростков. Это очень большая организация с гигантским бюджетом. Секрет ее успеха заключается в том, что в Поднебесной иначе устроен принцип работы благотворительных организаций. В отличие от России, где существуют тысячи небольших фондов, в Китае работают несколько крупных объединений, занимающихся конкретной повесткой. К тому же там существует положение, которое обязывает крупные иностранные коммерческие компании, прежде чем они получат право выйти на рынок, инвестировать в некоммерческие фонды. Все это позволяет решать действительно серьезные задачи.

С Китайским фондом детей и подростков мы взаимодействовали с 2015 года. Совсем недавно, со сменой руководства у наших коллег, связь конкретно с этой организацией прервалась, но это не мешает нам вести международные проекты в Китае. Так, в городе Сунъань за год проходят лечение и реабилитацию порядка 30-40 детей из России. Более того, сейчас там специально строится больница для российских пациентов. Отправкой детей на лечение в Китай мы занимаемся совместно с российским фондом «Победоносец».

Также у нас хорошие отношение с организацией BRAC. Название довольно необычное для нашего слуха, расшифровка аббревиатуры тоже не сразу наводит на параллели с детским фондом – Bangladesh Rural Advancement Committee – «Комитет по развитию сел в Бангладеш». Тем не менее, это самая большая благотворительная организация, которая решает проблему бедности, – ее штат насчитывает 120 тысяч человек по всему миру. Все они получают ежемесячную зарплату, у них есть свой банк. Мне довелось познакомиться с ее основателем – Фазле Хасаном Абедом. Так вот, он тратил на благотворительность миллиард долларов в год. Так как BRAC работал во многих странах, при встрече я ему предложил помочь и нашему Российскому детскому фонду. Но он ответил, что у нас дети не так уж и плохо живут и рассказал, что такое настоящая бедность, которую пытается уменьшить он: когда дети пухнут с голоду и падают на улицах замертво. Вот с его организацией мы активно сотрудничаем.

Какой из проектов Российского детского фонда особенно важен лично для вас?

Сейчас, на этом этапе жизни, самые важные для меня проекты – те, которые связаны с войной. Когда начался украинский конфликт, мы первыми из детских фондов пришли в зону военных действий. 4 апреля 2022 года мы привезли фуры с гуманитарной помощью, тогда с нами был еще Региональный общественный фонд имени Героя России Ахмата-Хаджи Кадырова. Он помогал взрослым, а мы – детям. Вот тогда своими глазами увидели весь ужас, который там царил, и тогда же поняли, что все это – надолго. Поэтому работу в зоне военных действий мы масштабировали. Тогда в первую очередь нужны были вода и детское питание, сейчас запросы уже другие. Проблем и сегодня очень много, но я считаю, что основных – две. Во-первых, острая нехватка детских врачей. Их нет, как сейчас говорят, от слова «совсем». Во-вторых, дети не могут получать качественное образование. Большинство школ работает в дистанционном режиме, особенно те, которые находятся ближе к линии фронта. Дети приходят в лучшем случае на 25 минут, получают задания и расходятся. Понятно, что это делается в целях обеспечения безопасности, но в результате на этих территориях растет целое поколение неграмотных людей.

Какие шаги предпринимает Российский детский фонд для решения этих проблем?

Например, недавно мы были в Перевальском районе. Там 5 000 детей, которыми занимаются всего два педиатра. Наше Оренбургское отделение привезло бригаду врачей, которая неделю обследовала этих ребятишек, остававшихся без внимания профильных специалистов уже несколько лет. Мы понимаем, что не можем оплатить работу врачей на постоянной основе в этих регионах – все-таки мы не Министерство здравоохранения ЛНР. Но вот такую точечную помощь оказывать можем – и это был уже наш третий десант.

В первый раз мы привезли врачей из Института микрохирургии глаза имени Федорова в Луганск в 2023 году. Они осмотрели 300 детей, назначили лечение, а некоторым позднее провели операции в Москве и Краснодаре. Во второй раз приезжала бригада из Воронежа в Лисичанск, и вот недавно, как я сказал, мы съездили в Перевальский район. Также по запросу Министерства образования и науки ЛНР мы оснастили все школы Луганска и Алчевска медицинскими кабинетами. Потратили на это 14 миллионов рублей и полгода работы.

Как организован процесс оказания помощи? Вы проявляете инициативу или к вам обращаются с просьбой посодействовать в том или ином вопросе?

Преимущественно обращаются к нам. Все начинается с устной просьбы, потом я прошу прислать официальный запрос. Далее мы проводим тщательную проверку обращения для того, чтобы избежать дублирования бюджетов. То есть, грубо говоря, проверяем, не получится ли так, что мы выделим средства, а обратившаяся сторона получит деньги на те же цели еще и из других источников. Это действительно один из ключевых моментов. Во время военных действий всегда много неразберихи, к тому же хватает прецедентов разграбления и присвоения гуманитарной помощи. Для нас это принципиальный момент – уверенность в том, что наша поддержка будет использована строго по целевому назначению.

Меняется ли специфика работы с детьми-сиротами с течением времени или же подходы остаются в основном те же, что были и в конце 1980-х?

Дети, конечно, стали другими. Они отличаются от тех, которые были 30-40 и даже 10 лет назад. Но во все времена мир детства нуждается в одном – в защите. В защите от взрослых. Дети не просят, чтобы их рожали, и если взрослые производят их на свет, то они несут перед ними ответственность. А взрослые устраивают войны, нищету, сегрегацию. И все это – этический дефолт взрослых перед миром детства. Поэтому им необходимо хотя бы частично отбросить амбиции, жадность, стремление к власти. Понятно, что этого никогда не будет, но чем реже мы будем проявлять эти постыдные качества, тем чище будет мир детства.

Базовые проблемы сегодня все те же. Если ребенок остался без семьи, а такое происходит все чаще, ему нужны опекуны. Отмечу, что я противник уничтожения системы детских домов. Мне кажется, такие инициативы идут от бедности государства, ведь содержать ребенка в детском доме дороже, чем в приемной семье. Далее: если дети болеют, их нужно лечить. Если инвалиды – реабилитировать. Если безграмотны – учить, а в случае необходимости – менять систему образования.

Так что дети меняются, а проблемы остаются, некоторые даже усугубляются. Конечно, военные действия не идут на пользу детям, особенно тем, которые находятся в зоне конфликта. Так что к существующим проблемам добавляются новые вызовы. И мы пытаемся с ними справляться.

Текст: Игнат Матейкин

Фото: архив Дмитрия Лиханова

Запрос сам по себе не нов. Даже в Советском Союзе, где, казалось бы, социальная поддержка населения вообще и незащищенных категорий в частности держалась на довольно высоком уровне, возникали вопросы, нуждающиеся в дополнительном  внимании общества. Тогда в конце 1980-х на волонтерских началах был учрежден Советский детский фонд имени Ленина. Объединение продолжает свою деятельность и сегодня, сменив в 1992 году название на Российский детский фонд. На протяжении почти сорокалетней истории организация последовательно работает над тем, чтобы как можно больше детей росли в безопасности и могли реализовать свое право на счастливое детство и достойное будущее.

В интервью РГМ.Журналу председатель Российского детского фонда Дмитрий Лиханов рассказал о том, насколько сложно было создать благотворительную организацию в советские годы, как усилиями фонда удалось снизить детскую смертность на огромные 18%, а также об основных принципах работы объединения, которые позволяют добиваться серьезных результатов.

Дмитрий, в свое время вы получили признание как журналист и писатель. Тем не менее, позже решили продолжить дело вашего отца, Альберта Анатольевича Лиханова, создавшего Советский детский фонд. Посещали вас сомнения при принятии решения, кардинально меняющего жизнь?

Конечно, сомнения были –  как раз потому, что я занимался другими делами. Так или иначе, с журналистикой я был связан с 16 лет: работал и в советской, и в перестроечной прессе, и застал упадок журналистики как таковой, в котором она пребывает до сих пор. Занимался и литературой. Первые пробы пера, на мой взгляд, получились не слишком удачными, но, начиная с нулевых, начал писать книги, за которые мне не стыдно. Тем не менее, я понимал, что журналистика не прокормит, если только не заниматься пиаром, а жить на деньги от одних литературных произведений тоже было очень сложно. Не один год я сотрудничал с фондом  в качестве волонтера, а в 2021-м Альберта Анатольевича не стало. Тогда я понял, что у меня просто нет морального права бросить то, чему он посвятил свою жизнь.

Насколько сложно было организовать фонд в те, уже далекие, советские годы?

Трудно ответить на этот вопрос однозначно. С одной стороны, конечно, сложно. С другой – то социалистическое общество было устроено совсем не так, как современное капиталистическое. Сейчас все основано на деньгах, и только они, к сожалению, имеют значение. А тогда первичной была идея, дело, которому люди отдавали себя без остатка. Деньги были вторичны. Собственно, создание Советского детского фонда имени Ленина – яркий тому пример.

Мой отец не любил, когда его называли «детским писателем», потому что писал он для отрочества – и, соответственно, его интересовало, как и чем живет его аудитория. Все началось в конце 1970-х. Они с мамой поехали в молодежный лагерь «Волгарь» на берегу Волги в Костромской области. Напротив базы, через реку, находился детский дом. Так как дело было зимой, перейти Волгу пешком не было проблемой, и мои родители вместе с приятелями решили туда наведаться. Увиденному они ужаснулись. Туалет – дырка в деревянном полу, откуда ветер заносит снег, одежды не хватает, игрушек практически нет, сами дети какие-то зачуханные, неухоженные… Словом, именно это посещение детского дома и стало, говоря современным языком, триггером для моих родителей, который повлиял на их дальнейшую судьбу.

Отец занимал должность главного редактора журнала «Смена». В те годы это было достаточно раскрученное издание для рабочей молодежи, которое выходило тиражом полтора миллиона экземпляров каждый месяц. Соответственно, у него имелись журналистские рычаги влияния. «Смена» публиковала очерки и репортажи на эту тему, отправляла запросы в различные инстанции и, в конце концов, так или иначе доносила до общественного сознания понимание, в каком положении находятся обездоленные дети в СССР

Ну, а затем он обратился к своему товарищу, который в те годы работал помощником Константина Устиновича Черненко — в те годы члена Политбюро ЦК КПСС. Помочь напрямую отцу он не мог, так как это не входило в круг его обязанностей, но пообещал передать информацию Черненко.. А вскоре умер генсек ЦК КПСС Андропов, и его место занял сам Черненко. Отец написал ему, тот успел откликнуться на письмо и признать существование проблемы, но умер раньше, чем успел предпринять конкретные действия.

Отец не сдавался. Он писал и Горбачеву, ставшему новым генеральным секретарем, и другим руководителям государства. В конце концов, ему удалось получить поддержку. В первую очередь от Николая Рыжкова, который тогда был премьер-министром СССР, и Гейдара Алиева, его заместителя. В результате было назначено заседание Политбюро ЦК КПСС, на котором рассмотрели вопрос о создании Советского детского фонда. Не все поддержали эту идею. Например, Александр Яковлев был против и говорил, что не нужно на радость врагам создавать ощущение, что в Советском Союзе дети в чем-то нуждаются. Тем не менее факты, которыми располагал мой отец, оказались достаточно убедительными.

В итоге в октябре 1987 года в колонном зале Дома Союзов в Москве при участии практически всей элиты советского общества состоялась учредительная конференция фонда. Так что в следующем году нашему фонду исполнится 40 лет. Хотя, отмечу, что первая организация с названием Советский детский фонд имени Ленина была создана еще в 1924-м для борьбы с беспризорничеством и детской нищетой после гражданской войны. Он был упразднен спустя десять лет, а мой отец фактически воссоздал его с сохранением названия.

Работы хватало с самого момента учреждения?

Не то слово. Только-только прогремела Чернобыльская катастрофа, а вскоре произошло землетрясение в Спитаке. Фонд опубликовал свой счет, он был очень короткий – «707», на который из любого отделения банка Советского Союза можно было прислать деньги. В те времена средств массовой информации было не так много, как сейчас, но благодаря этому телевидение, например, смотрели буквально всей страной. Никто не ожидал, что отклик будет настолько сильным. Стоило озвучить ту или иную существующую проблему, как люди тут же переводили подчас совсем небольшие деньги. Но со всего Союза, в котором на ту пору проживало почти 250 миллионов человек. Яркий тому пример – выступление отца в эфире программы «Время». Он обратился с призывом помочь отправить детей, пострадавших во время Чернобыльской катастрофы, на реабилитацию на Кубу и в страны Европы, и тут же откликнулись сотни тысяч людей. Продолжение этой истории еще более интересное. Альберт Анатольевич обратился со своей инициативой к Фиделю Кастро. Кубинский лидер распорядился бесплатно принять всех детей, а их было более десяти тысяч. Сейчас, конечно, такое невозможно. Два года назад я пробовал договориться с кубинскими властями об отправке к ним детей из Луганской и Донецкой областей, чтобы они немножко отдохнули от боевых действий, но мне озвучили совершенно неподъемные деньги.

В Спитак же отец отправился вместе с премьером Рыжковым. Прекрасно помню его воспоминания о том, как они грелись с секретарем местного райкома возле буржуйки посреди руин, как дыбилась земля — это люди копали могилы, чтобы похоронить близких, города стонали от человеческих криков…Тогда Фонд помогал родственникам отыскать своих близких. Удалось воссоединить 700 армянских семей.

Вообще, пусть я и знал обо всем, чем занимался отец, масштаб его проектов смог осознать гораздо позднее. Например, с 1989 по 1991 годы фонд совместно с Минздравом СССР направлял в регионы Средней Азии свои медицинские десанты. Каждый состоял из трех тысяч человек, которые работали на протяжении трех месяцев. Фонд оплачивал каждому врачу и участнику поездки командировку, проживание и все остальные расходы. В те годы в Средней Азии была ужасающая детская смертность, и нам удалось ее существенно снизить. Врачи проводили массовую вакцинацию, следили за качеством воды, соблюдением простых правил гигиены, проводили профилактические осмотры. Все это привело к тому, что в масштабе всего СССР детская смертность снизилась на 18%. Это действительно фантастический результат.

Секрет эффективности заключается в том, что и тогда, и сейчас фонд работает программно. То есть, мы разрабатываем программу, и если она утверждается правлением, начинаем методичную работу. Наши программы рассчитаны не на адресную разовую помощь, а на решение важных государственных проблем.

Например, при поддержке американского предпринимателя Курта Вейсхаупта в начале 1990-х мы запустили программу «Дар жизни». По ней тысячам детей сделали операции на открытом сердце, которые на тот момент в нашей стране еще не умели делать. Другой пример – программа «Фронтовые дети Чечни». Как и после любого вооруженного конфликта, обе чеченские войны оставили после себя большое количество детей-инвалидов, в том числе ампутантов – потерявших конечности. Отец собирал фотографии этих детей, описывал их истории, указывал фамилии, характер травм и отправлял в Государственную Думу. Но… Никто из наших слуг народа ни разу не откликнулся на его призывы помочь. Единственный человек, кто не остался равнодушен к чеченским детям, – легендарный Иосиф Кобзон. Нужно понимать, что помощь таким детям – это не разовое мероприятие, ведь они растут, а значит, и протезы нужно менять постоянно. И вот Кобзон на протяжении более десяти лет им помогал. Эти дети уже выросли. Однако стоит приехать в Чечню и поговорить с местными, сразу выясняется, что память об этой истории жива. Чеченцы до сих пор помнят этот гуманитарный акт Российского детского фонда.

В 1992 году Советский детский фонд имени Ленина был преобразован в Международную ассоциацию детских фондов и Российский детский фонд. Изменилось только название или же другим стал и подход к работе?

Начну с Российского детского фонда. У нас есть 66 отделений в регионах страны, каждое из них – отдельное юридическое лицо. Соответственно, они самостоятельны и в принятии решений, и в их реализации. Единственное условие – все должны работать по общему уставу. Все мы — одна общероссийская общественная структура. Так сложилось исторически.

С точки зрения эффективности отделения разные. Есть такие, которые нужно реанимировать, есть середнячки, а есть настоящие локомотивы, которые продвигают наше дело. Среди серьезных большое внимание заслуживает Челябинское отделение, которое вот уже более 30 лет возглавляет Вячеслав Николаевич Скворцов. Ранее он совмещал работу в фонде с должностью в заксобрании региона, и ему удалось подстроить интересы нашего объединения к местному законодательству. Теперь любая организация, которая хочет оказать помощь детям, должна действовать при нашем посредничестве. А так как в Челябинской области работает большое количество крупных предприятий, финансовый оборот у нашего отделения там действительно внушительный – под миллиард рублей ежегодно.

Разделены отделения фонда по типу нашего государственного устройства – на федеральные и окружные. Как раз Скворцов возглавляет отделение Уральского федерального округа и помогает остальным подтянуться к своему уровню. История совмещения госслужбы и работы в Российском детском фонде достаточно частая. К примеру, наше тюменское отделение долго возглавлял вице-губернатор, что помогало решать многие вопросы гораздо быстрее. В целом мы стремимся к союзу с представителями бизнеса и административными органами регионов, и когда такая синергия происходит, дела идут очень хорошо.

Деятельность фонда охватывает всю территорию Российской Федерации?

Нет, не всю. Одна из наших задач в обозримом будущем – крепче утвердиться на Дальнем Востоке. У нас есть отделения в Хабаровском крае, в Амурской области, Еврейской автономной области, Читинской области, Забайкальском крае, но нет на Сахалине, на Чукотке, в Магаданской области. Собственно, эти белые пятна мы хотим закрыть. Вряд ли получится в этом году, но в следующем, надеемся, сможем открыть свои отделения. Благо, у нас есть, на кого там опереться.

Текст: Игнат Матейкин

Фото: архив Д, Лиханова/https://premiya.detfond.org/

Вместе с тем именно на плечах массового персонала держится успешное функционирование целых отраслей экономики и комфорт повседневной жизни городов. В то время как большинство некоммерческих организаций и благотворительных фондов сосредоточены на помощи тем, чьи истории леденят сердце, – сиротам, людям с ограниченными возможностями здоровья, пострадавшим от военных действий или природных катаклизмов, – эти труженики, чьи права ущемляются часто и безнаказанно, остаются невидимыми. Очевидно, что их вклад в развитие общества заслуживает признания, а интересы – поддержки. Решением именно этой задачи занимаются сотрудники автономной некоммерческой организации «Люди труда».

В интервью РГМ.Журналу директор АНО «Люди труда» Анжелика Иванова рассказала о том, какие шаги следует предпринять для изменения отношения к массовому персоналу, о сложностях, с которыми сталкиваются трудовые мигранты в России и способах их преодоления, а также о проекте «Культурный мост».

Анжелика, расскажите, что вас привело в некоммерческий сектор?

В некоммерческий сектор я пришла из бизнеса. Так или иначе я давно сотрудничала с НКО и сначала помогала как волонтер. Первой организацией, с которой начала работать на постоянной основе, стал центр «Одухотворение». Мы занимались организацией танцевальных фестивалей для людей с ограниченными возможностями здоровья – ездили по российским регионам и ежегодно проводили большие финальные мероприятия в Москве. Изначально работа в «Одухотворении» была просто делом, которое меня устраивало: я занималась проектной деятельностью, то есть тем же, чем и в коммерческой сфере.

Вообще, если сравнивать работу в бизнесе и в НКО, то с технической точки зрения разницы в подходе нет. Однако есть серьезное отличие в конечной цели того или иного проекта, в его социальной значимости. И, конечно, в ресурсах. Работа в НКО требует умения решать задачи в условиях некоторой неопределенности, а иногда и непонимания, откуда брать деньги. Соответственно, требуется чуть больше гибкости. Но все это очень затягивает.

Вскоре я поняла, что не хочу возвращаться в бизнес, туда, где ценность работы исчисляется главным образом полученной прибылью, а не вкладом в развитие общества. В этом отношении моя история не уникальна. По моим наблюдениям, очень мало людей, поработав в некоммерческом секторе, возвращаются в бизнес. Да, бывает, совмещают, но полностью не уходят – раз попробовав, сложно отказаться от чувства сопричастности к действительно важным социальным изменениям. После работы в центре «Одухотворение» мне довелось посотрудничать с рядом других НКО, а в последние годы я целиком и полностью посвятила себя «Людям труда» и поддержке массового персонала.

Работников каких именно сфер вы относите к массовому персоналу?

Начну с того, что «массовый персонал» – профессиональный термин, который используется в сфере HR. А подразумевает это понятие совокупность сотрудников, которые выполняют работу, не требующую высокой квалификации. Это операторы производственных линий, курьеры, охранники, промоутеры, кассиры и так далее. В России к представителям массового персонала часто относятся скептически или неуважительно, а на самом деле именно они обеспечивают нормальное функционирование городов, бесперебойную работу как отдельных предприятий, так и целых отраслей, и комфорт нашей повседневной жизни.

На первый взгляд может показаться, что деятельность «Людей труда» отчасти похожа на работу профсоюзных объединений – или это не совсем так?

Не совсем так. Профсоюзы объединяют людей, связанных профессиональными интересами, представляют их в разговоре с работодателями и государством, защищают права. Безусловно, мы тоже выступаем за улучшение условий труда, повышение правовой грамотности работников и так далее. Но, во-первых, мы не членская организация и не представляем какую-то узкоспециализированную сферу. Наша аудитория – это в целом люди массовых и линейных профессий. Да, мы, как и многие профсоюзы, оказываем адресную помощь, проводим просветительские мероприятия и юридические консультации, но представительские обязанности в разговоре с работодателем вне нашей компетенции – и в этом существенная разница. Вместе с тем мы активно сотрудничаем с профсоюзами, их представители нередко поддерживают наши инициативы.

Правда ли, что представители массового персонала сталкиваются с нарушениями со стороны работодателей намного чаще, чем, условно, служащие среднего звена?

Массовый персонал рассматривается многими работодателями, как расходный ресурс, который не нужно беречь. На должности, не требующие высокой квалификации, можно быстро набрать сотрудников, а в случае текучки так же быстро заменить. Как следствие, бизнес мало заинтересован в сохранении и уж тем более обучении таких работников или их адаптации, если мы говорим о трудовых мигрантах. Но этот подход в корне неправильный, и его нужно менять, особенно, с учетом того, что в России вообще-то существует дефицит кадров.

Изменить ситуацию может улучшение условий труда. Вне зависимости от того, временная или постоянна это работа, необходимо соблюдать требования трудового законодательства и нормы безопасности, предоставлять работнику понятный график. Опять же, важно инвестировать в обучение – очевидно, что если вкладывать в развитие сотрудника, производительность его труда будет расти. В конце концов, нужно развивать мотивацию самих работников. Конечно, в первую очередь, я имею в виду достойную оплату труда, но не только ее – важна атмосфера в коллективе, системы поощрений. Но до тех пор, пока в глазах работодателя массовый персонал остается расходным ресурсом, добиться таких изменений очень сложно.

«Люди труда» пытаются повлиять на ситуацию?

Разумеется. Одна из наших главных целей как раз и заключается в изменении отношения к представителям массового персонала. Эта сфера действительно заслуживает большого внимания, ведь речь идет о миллионах людей. Мы стремимся запустить системные изменения, которые приведут и к улучшению условий труда, и к изменению общественного мнения, и к повышению самооценки самих представителей массового персонала.

Последний пункт важен не менее, чем предыдущие. Дело в том, что большинство сотрудников низовых должностей считает, что им не имеет смысла отстаивать свои права, потому что единственное, к чему это приведет, – это потеря работы. Поэтому большое внимание мы уделяем мероприятиям, направленным на повышение правовой и финансовой грамотности. Мы проводим бесплатные открытые вебинары, встречи с экспертами, тренинги по развитию мягких навыков. Все это помогает представителям массового персонала лучше адаптироваться в коллективе и уметь в случае необходимости отстаивать свои права. Также мы проводим просветительские мероприятия для работодателей, где рассказываем о том, что такое социально-ответственные практики, о важности и выгоде инвестиций в обучение сотрудников, о том, как все это помогает улучшить имидж компании и так далее. Мы уделяем особое внимание созданию таких площадок, на которых собираются все – представители бизнеса, контролирующих органов, массового персонала. Многие конфликты возникают из-за неспособности выстроить прямой диалог, а мы даем возможность его провести.

Как гласит известная поговорка, пока гром не грянет – мужик не перекрестится. Представители массового персонала начинают с вами сотрудничать, только столкнувшись со сложностями на работе, или же интересуются вашей деятельностью, даже если у них все хорошо?

По-разному. Действительно, чаще к нам обращаются те, кто столкнулся с какими-то проблемами. Другое дело, что люди, получившие от нас поддержку, становятся постоянными участниками наших просветительских мероприятий и приводят своих друзей и коллег. Также у нас есть программа поддержки на этапе трудоустройства, и те, кто ею пользуются, приходят к нам, не руководствуясь упомянутой поговоркой.

Я имею в виду в том числе трудовых мигрантов. Как бы у нас в обществе к ним ни относились, российская экономика нуждается в иностранной рабочей силе, особенно в таких отраслях, как строительство, сельское хозяйство, ЖКХ, сфера услуг. Все исследования это подтверждают, а в соответствии с утвержденной президентом «Концепцией государственной миграционной политики Российской Федерации на 2026-2030 годы», как минимум, до указанного года такая тенденция сохранится.

Сейчас существует большое количество государственных программ, направленных на контроль за трудовыми мигрантами и ужесточение мер против нелегальной миграции. Безусловно, все это оправданно. Однако я считаю, что вместе с этими шагами нужно параллельно запускать программы по адаптации и интеграции иностранных работников в российское общество. Многие мигранты, выросшие в другой культурной среде, банально не понимают местные традиции и бытовые нормы, а это ведет к конфликтным ситуациям. К тому же, далеко не все могут самостоятельно разобраться в сложной российской системе получения патентов, сдачи экзамена, оформления документов. В результате нередко люди, ехавшие к нам для того, чтобы честно трудиться, попадают в какую-то нелегальную зону.

Как раз для того, чтобы помочь мигрантам адаптироваться к жизни в нашей стране и устроиться на работу, мы недавно запустили проект «Культурный мост». Он направлен на обучение людей, которые только собираются приехать или недавно приехали в Россию. Мы объясняем юридические тонкости, связанные с оформлением документов, и рассказываем о российских традициях и нормах поведения.

Как человек, только собирающийся поехать работать в Россию, может узнать о вашем проекте?

Здесь большая роль возлагается на международное сотрудничество, на партнеров, которые заинтересованы в том, чтобы мы проводили такие просветительские мероприятия до того, как люди поедут в Россию. Именно для того, чтобы расширить список таких партнеров, я недавно презентовала наш проект на площадке «НКО без границ», где собираются представители некоммерческих организаций из большого количества стран.

Мы уже сотрудничали с Кыргызстаном – проводили серию вебинаров, посвященных и юридическим тонкостям, и нашим культурным особенностям. Они оказались очень востребованы. А после презентации проекта на площадке «НКО без границ», без сомнений, спрос на наши услуги увеличится – в мире существует большое количество объединений, которые фокусируются как раз на защите граждан своих стран, уже находящихся в России, и, конечно, они заинтересованы в том, чтобы как можно меньше их соотечественников попадало в неприятные истории.

Проект «Культурный мост» решает еще одну важную задачу. Ужесточение миграционных правил привело к тому, что Россию начали воспринимать, как страну, в которую вообще не стоит приезжать, потому что здесь очень сложно официально оформиться на работу, а вот попасть под какие-то рестрикции – очень легко. Такое мнение становится все более распространенным даже в странах СНГ. Мы же стараемся разрушить это активно укореняющееся предубеждение и предпринимаем все возможное для того, чтобы Россия на международном уровне и среди дружеских стран выглядела как достойный работодатель, который соблюдает все социальные гарантии и с уважением относится к людям, приезжающим с целью заработка.

Вы также работаете с иностранцами, которые уже приехали в Россию. Отличаются ли их запросы от запросов россиян?

В принципе, все представители массового персонала сталкиваются с одним комплексом проблем – другое дело, что иностранцы часто испытывают сложности еще и с правовым статусом. Постоянно меняющиеся миграционные правила просто ставят их в тупик. Поэтому с их стороны чаще звучат просьбы о юридической консультации, помощи в оформлении документов.

В целом иностранцы более уязвимы на бытовом уровне. Они не знают, как устроена наша система здравоохранения, не всегда понимают, к кому обратиться за той или иной помощью. К тому же, когда они уже приехали, им нужно получить патент и сдать экзамены на знание русского языка и истории. Процесс легализации занимает определенное время, а иностранцу нужно где-то жить и на что-то питаться. Нередко мигранты просто не могут правильно рассчитать свой бюджет в ожидании легального заработка и сталкиваются с финансовыми трудностями. Отмечу, что мы не оставляем без поддержки и тех мигрантов, которые по той или иной причине оказались в «серой зоне». Мы помогаем им выйти в легальное поле, консультируем, как правильно оформить документы в соответствии с нашим законодательством. Но, подчеркну, запрос о финансовой поддержке и юридической консультации существует и у граждан России, работающих в сфере массового персонала.

Удается ли помогать всем или иногда приходится отказывать?

Конечно, приходится отказывать. Наши финансовые возможности небезграничны и, например, адресную материальную помощь мы не можем оказать каждому обратившемуся. Поэтому есть четкие критерии отбора. В первую очередь, мы помогаем тем, кто находится в тяжелой жизненной ситуации, приоритет здесь у многодетных семей и матерей-одиночек. Когда же приходится отказать, мы обязательно объясняем причину и все равно не оставляем на произвол судьбы: предлагаем консультационную поддержку, подсказываем, куда еще можно обратиться. У нас для этого есть специальный сотрудник, он собирает информацию и налаживает контакты с НКО, которые занимаются людьми, нуждающимися в той или иной поддержке. К тому же все наши вебинары и встречи с экспертами проходят в открытом формате. Так что если человек не получил от нас адресную помощь в юридической плоскости, он может найти ответ на свои вопросы на наших мероприятиях.

Какую еще поддержку, кроме юридической, образовательной и материальной, вы оказываете представителям массового персонала?

Еще одно направление нашей работы – помощь с трудоустройством представителям социально уязвимых групп. К ним, в первую очередь, мы относим людей с ограниченными возможностями здоровья и людей старшего возраста. Убеждены, что сфера массового персонала отлично им подходит, так как в ней можно найти вакансии с гибким графиком и не требующие длительного обучения. По этому направлению мы активно сотрудничаем с другими НКО, например, благотворительным фондом «Дальше». Вместе мы проводим программу по трудоустройству женщин, переживших тяжелые болезни.

Заявленная цель вашей организации – «формирование цивилизованной отрасли массового персонала в Российской Федерации». Что вы подразумеваете под словом «цивилизованная» и достижима ли эта цель сегодня?

Прежде всего мы подразумеваем уважительное отношение к людям, которые работают в этой сфере. Для достижения нашей цели должны быть задействованы и государство, и работодатели, и общество, и некоммерческие организации. Конечно, все это долгий процесс, требующий продолжительной системной работы. Понимаем, что понадобятся годы, но мы идем и будем продолжать идти в этом направлении. 

Текст: Игнат Матейкин

Фото: архив Анжелики Ивановой/»Люди труда»

На протяжении более десяти справляться с вызовами помогает Российско-Армянский центр гуманитарного реагирования (РАЦГР). Однако и в штатном режиме, когда угроза масштабных аварий и катастроф минимальна, его сотрудники не сидят без дела – улучшают тренировочные полигоны, повышают качество оснащения, а также обучают специалистов и волонтеров не только из разных уголков Армении, но и из международных организаций.

В интервью РГМ.Журналу главный специалист-инструктор профессиональной подготовки Российско-Армянского центра гуманитарного реагирования Дмитрий Большаков рассказал о том, с какими вызовами спасателям приходится сталкиваться чаще всего, о создании собственных тренажеров для отработки навыков, а также о личном опыте участия в ликвидации последствий чрезвычайных ситуаций.

Дмитрий, расскажите о себе. Что вас побудило связать свою жизнь со спасательной деятельностью?

Пожалуй, это призвание. Я с детства увлекался горным туризмом и уже с восьмого класса знал, что свяжу свою жизнь со спасательной работой. В институт поступить не удалось, так что я отправился в медицинское училище, где освоил профессию фельдшера, а параллельно работал в спасательных отрядах Москвы и Московской области.

Мое детское увлечение горами никуда не делось: сначала оно трансформировалось из туризма в альпинизм, а затем – в спасательные работы в труднодоступных местах. Следующий этап – работа в пожарных частях 228 и 244. При этом я продолжал сотрудничать со спасательными отрядами и даже стал оперативным дежурным по Москве. А в 2023-м мне поступило предложение заняться профессиональной подготовкой спасателей в Российско-Армянском центре гуманитарного реагирования. Долго раздумывать не стал – к тому моменту я проработал спасателем в столице и области более 20 лет, и мне было очень интересно попробовать себя в работе за рубежом.

За годы работы в пожарных частях и спасательных отрядах вы накопили богатый опыт ликвидации последствий чрезвычайных ситуаций. Какие эпизоды вам запомнились ярче всего?

Эпизодов, действительно, было очень много, но вот отдельно что-то вспомнить достаточно трудно – со временем картинка сливается в один большой пожар. Пожалуй, первое, что всплывает в памяти, – февраль 2012 года, когда в здании Института теоретической и экспериментальной физики мы тушили ускоритель ядерных частиц. Это был очень сложный пожар, возможно, вообще одна из поворотных точек в истории пожаротушения. С тех пор я участвовал в ликвидации последствий множества других чрезвычайных ситуаций.

Пожалуй, главное, что запоминается, – это гибель детей. К погибшим взрослым рано или поздно привыкаешь, такая работа, а вот с детьми все сложнее. В американском фильме «Спасатель» 2006 года есть интересный диалог: у героя спрашивают, сколько людей он спас, на что тот отвечает, что ведет счет только тем, кого не смог спасти. То же самое могу сказать и про себя.

Отличается ли специфика вашей работы в Армении от того, чем вы занимались в России?

Здесь, в Центре, я занимаюсь преимущественно преподавательской деятельностью: разрабатываю учебные программы, провожу тренинги различных уровней сложности и так далее. Однако и в России дело не ограничивалось участием в ликвидации последствий ЧС. Например, я занимался проектом «СТР01» – объединением единомышленников, которые заняты интеграцией передовых технологий и методик для повышения эффективности систем пожаротушения и минимизации рисков возникновения пожара.

Проект продолжает развиваться. Например, в этом году по инициативе «СТР01» в Карелии состоялся международный семинар с участием представителей Российско-Армянского центра гуманитарного реагирования, Российско-Сербского гуманитарного центра и ряда других организаций. Так что во многом моя работа в Армении совпадает с тем, чем я занимался прежде. Другое дело, что здесь фокус смещен именно в сторону преподавания, непосредственно спасательной деятельностью я занимаюсь достаточно редко. Хотя, бывает, приходится применять навыки на практике – например, сравнительно недавно принимал участие в спасении испанских туристов на горе Арагац.

Для подготовки спасателей нужны хорошо оснащенные полигоны. Как с этим обстоят дела в Российско-Армянском центре гуманитарного реагирования?

Наш центр постоянно развивается и дооснащается. В 2023 году мы возвели полноценный универсальный тренажерный комплекс. Похожий, но с немного другими элементами комплекс существует в Российско-Сербском гуманитарном центре, а вот в Закавказье аналогов просто нет. Вот уже третий год он помогает решать ряд сложных задач по подготовке спасателей и буквально меняет подход к обучению. Например, с апреля мы проводим тренинги для пожарных с использованием недавно созданного огневого симулятора на твердом топливе. Участие в нем приняли уже порядка 300 специалистов.

Пожалуй, никто лучше инструкторов и тренеров не знает, каким критериям должен соответствовать тот или иной тренажер, поэтому нередко сами занимаются их разработкой. Практикуется ли такой подход в Центре?

В мои непосредственные задачи разработка тренажеров не входит. Однако создавать то, что максимально отвечает потребностям, не только важно и нужно, но еще и интересно, поэтому да – я занимаюсь и разработкой, и внедрением тренажеров. Для меня важно, чтобы они были мобильными – и именно это их отличает от аналогов. Например, вместе с коллегами мы создали тренажер для отработки навыков работы на завалах, который можно погрузить в кузов грузовика и вывезти в подразделение, которое направило запрос на обучение. Также мы разработали мобильный тренажер для отработки действий при ликвидации дорожно-транспортных происшествий. Огневой симулятор на твердом топливе, который я уже упоминал, тоже разрабатывался при нашем непосредственном участии, а сейчас мы работаем над его улучшением и созданием разных его вариаций для более качественной подготовки пожарных.

На кого рассчитаны тренинги?

Целевая аудитория у центра достаточно широкая. Строго говоря, мы предлагаем услуги Спасательной службе МВД Армении, и ее представители оценивают, нужен им тот или иной тренинг или нет. Или, наоборот, Спасательная служба обращается к нам с просьбой провести тренинг, в таком случае мы оцениваем свои ресурсы и запускаем процесс разработки программы, ее апробации и последующей реализации.

Как я говорил ранее, у нас есть мобильные тренажеры, для проведения тренинга на базе спасательной службы того или иного региона страны. Однако в отрыве от полигона достаточно сложно организовать курсы по-настоящему качественно, поэтому мы предпочитаем приглашать спасателей к себе. Проводим курсы по работе на завалах, по ликвидации последствий ДТП, а также другим темам. Также предлагаем тренинги с применением веревочных технологий, как признанных, так и «подручных» – иными словами, моделируем ситуации, когда работать приходится с ограниченным набором снаряжения. Свои программы мы постоянно дорабатываем с учетом появления и роста доступности новых технологий. К примеру, сейчас учим применять беспилотные летательные аппараты в ходе спасательных работ.

Лично я отвечаю за работу с пожарными, и это многоуровневая система. Например, есть курсы, рассчитанные на базовую и продвинутую подготовку пожарных – работаем в камерах с дымом и высокой температурой и в огневом симуляторе. Есть также программы для улучшения организации работы штаба на пожаре. Недавно к нам обратилось руководство Спасательной службы с просьбой разработать тренинг по тушению ландшафтных пожаров. Разумеется, мы откликнулись.

Опять же, мы работаем не только с профессиональными спасателями. В Центре есть программы, разработанные для школьников и студентов. Например, я рассказываю об опасности бытового пожара и учу элементарным действиям по использованию первичных средств пожаротушения. Также у нас есть программа, рассчитанная на 8–16 часов и посвященная оказанию первой помощи. С запросом на ее проведение к нам обращаются самые разные организации.

Какие чрезвычайные ситуации случаются в Армении чаще всего?

В первую очередь, ландшафтные пожары. Летом здесь царит сильная жара, более 40 градусов, что нередко приводит к пожарам. Как только начинается сезон – а в Армении пик ландшафтных пожаров приходится в промежуток с августа по октябрь, – у всех местных спасательных служб начинается во всех смыслах горячая пора.

В последние годы здесь стремительно набирает популярность туризм. Безусловно, это очень хорошо для экономики страны, ну а для спасателей – еще одно направление работы, актуальность которой растет прямо пропорционально увеличению турпотока. Сход изотермических, или, говоря проще, мокрых лавин – главная опасной в горах весной. Конкретной статистики, как часто они происходят, у меня нет, но за один только последний март было две чрезвычайные ситуации. Ликвидация последствий одной из них проходила с моим участием – я имею в виду спасение испанских туристов, а вторая закончилась трагедией – один человек погиб. По разным оценкам, на высшую точку Армении ежегодно совершают восхождение от 70 до 80 тысяч человек, и их число растет. Вместе с этим растет и запрос от спасателей на проведение тренингов по работе в горно-лесистой местности.

Также в Армении высока вероятность разрушительных землетрясений. Линия Северо-Анатолийского разлома проходит рядом, а значит, мы находимся в сейсмоопасной зоне. В каком-то смысле это пороховая бочка – в здешних недрах постоянно происходит накапливание энергии, которая раз в 50–70 лет вырывается с разрушительной силой. А главное, мы не знаем, когда и в какой точке страны это произойдет. Пример Турции показал, что к ликвидации последствий такого катаклизма готово присоединиться все мировое сообщество. Поэтому мы отрабатываем не только действия спасателей, но и проводим семинары по организации работы в единой системе с международными спасательными группами.

Статистически сотрудники РАЦГР чаще оказывают поддержку в ликвидации последствий ЧС или же больше занимаются гуманитарной помощью?

Сейчас, к счастью, никаких серьезных чрезвычайных ситуаций не происходит, поэтому мы больше сконцентрированы на обучении. Вместе с тем, у нас есть уставные задачи, которые мы обязаны выполнять, поэтому мы всегда готовы реагировать на ЧС и постоянно занимаемся модернизацией нашего парка техники. Центр располагает достаточно большим запасом технических средств, так что, если сами уцелеем при, допустим, землетрясении, то доставим все необходимое оборудование спасательным службам и окажем им помощь в работе. Так же обстоят дела и с гуманитарным реагированием: если поступит запрос, мы доставим все необходимое в нужную точку.

Российско-Армянский центр гуманитарного реагирования работает только на территории Армении?

Мы работаем на территории Армении, сотрудничаем в первую очередь со Спасательной службой Министерства внутренних дел и волонтерскими организациями этой страны. Вместе с тем Центр всегда на связи с международными организациями и на регулярной основе проводит совместные мероприятия по линии Международной организации гражданской обороны.

Например, мы учим волонтеров Красного Креста оказанию первой помощи и гуманитарной поддержки, а также предоставляем этой организации площадку для проведения тренировок и обучения. Также у нас подписано соглашение о сотрудничестве с Российско-Сербским гуманитарным центром. Я лично этому особенно рад, так как там работает мой большой друг Максим Елизаров. Мы с ним еще в России занимались проведением семинаров, выпускали в соавторстве методические материалы. Например, разработали учебную программу, посвященную борьбе с открытым огнем на выселенных зданиях, и она до сих пор успешно используется и в России, и в Сербии, и в Армении.

Поделитесь планами работы и развития РАГЦ на ближайшее время.

Планов громадьё, Центр развивается. Огромный список тренажеров, которыми я хочу дополнить полигон нашу базу, и, к моему удовольствию, постепенно в этом списке напротив некоторых позиций появляются галочки. Что же касается непосредственно моих планов, то я очень хочу развить добровольческую компоненту, создать с нуля, а также укрепить уже существующие волонтерские спасательные формирования в Армении, так как в некоторых районах ощущается нехватка профессиональных спасателей. А если у профессионалов будут помощники-добровольцы, то это, вне всяких сомнений, поможет в решении задач, которые перед ними стоят. Над этим сейчас и работаю.

Текст: Игнат Матейкин

Фото: архив Д. Большакова

Сегодня рецепт сохранения дружеских отношений тот же, что и раньше, разве что в наши дни в силу объективных факторов главным становится третий кит – искренняя заинтересованность в сохранении связей именно на человеческом уровне. Иными словами, кратно возрастают ценность и вес народной дипломатии.

В первой части большого интервью РГМ.Журналу руководитель Отдела Балканских исследований Института стран СНГ Павел Бушуев рассказал о специфике разных стран Балканского региона и их связях с Россией. В продолжение беседы мы поговорили о важности гражданского взаимодействия, о русском языке в бывшей Югославии и его популярности в регионе сейчас, а также о «Мобильной клинике» Русской Гуманитарной Миссии как о примере образцового социального проекта для сербского населения.

Какие российские организации, связанные с народной дипломатией, играют сегодня наиболее заметную роль на Балканах?

Особняком, конечно, стоят Русские дома. Они не относятся к неправительственным организациям, но именно им удалось заметнее всего заявить о себе в наших взаимоотношениях. Непосредственно неправительственных российских организаций в регионе критически мало, особенно по сравнению с западными. Сами сербы, стараясь заполнить вакуум, создают общества дружбы с Россией – своего рода культурные центры. Их очень много, даже в небольшом городе может быть несколько подобных объединений. Другое дело, что между собой они конкурируют и не хотят объединяться. В результате такие сообщества насчитывают зачастую всего по 10–20 человек, которые ожесточенно спорят друг с другом, кто из них больший друг России. Однако это уже отдельные национальные особенности, вопрос в другом – где встречное движение со стороны России?

Пожалуй, кроме «Русской Гуманитарной Миссии» сходу сложно назвать хоть одну организацию, которая так же эффективно занималась бы регионом и четко понимала его специфику. Последнее особенно важно. Русофилы, которые приходят в русско-сербские организации, ищут то, что созвучно их собственным мыслям, и если им предлагать обратное, то толка от работы такого объединения не будет никакого. Вообще, сербы – народ, который за словом в карман не лезет, и если им не нравится та или иная повестка, они не постесняются доходчиво это объяснить.

Небольшое поступательное проникновение наших некоммерческих объединений на Балканы все же, к счастью, имеет место. Недавно открылась российская неправительственная организация «Балканский деловой клуб», с которой я активно сотрудничаю. К сожалению, из-за пандемии, а затем начавшейся СВО мы только начинаем набирать обороты. В скором времени планируется открытие офиса еще одного некоммерческого объединения из России.

Движение есть, но по-прежнему все это – капля в море. К тому же то небольшое количество неправительственных организаций, которые работают на Балканах, недостаточно хорошо координируют свою работу со СМИ. Нужна общая повестка и пул информационных ресурсов, которые освещают происходящее. Работая в ТАСС, я даже не знал о ряде акций, которые проводила та же «Русская Гуманитарная Миссия», а когда узнавал, становилось очень обидно, что не смог их осветить, потому что они действительно заслуживают внимания.

Например, «Мобильная клиника» с российскими врачами, которые приезжают в сербскую глубинку и ведут прием населения. Этот проект демонстрирует прекрасное понимание командой РГМ специфики региона. На первый взгляд может показаться, что у акции сравнительно небольшой охват, но сербы-то понимают, насколько сложно добираться до  отдаленных деревень, преодолевая огромные расстояния по горным серпантинам. Эта работа – вклад в будущее, потому что благодаря «Мобильной клинике» кто-то сможет родить, у кого-то дольше проживут родители, а кто-то вовремя узнает и сможет остановить развитие опасного заболевания.

Народной дипломатией проще заниматься, если говорить на одном языке. Во многих балканских странах всегда был довольно высокий интерес не только к России, но и к изучению русского. Эта тенденция актуальна и сегодня?

На этот вопрос нельзя ответить словами «раньше было хорошо, а сейчас стало хуже». Вопреки расхожему мнению, и раньше было не сильно хорошо. Да, в Югославии русский язык был во всех или практически во всех школах, но преподавали его примерно так же, как в Советском Союзе английский или немецкий. Иногда складывается ощущение, что учителя были заинтересованы в том, чтобы ни один советский гражданин не смог ни о чем договориться с иностранцем и не выдать случайно какой-нибудь секрет. В большинстве своем выпускники сербских школ, изучавшие русский, владели только набором самых общеупотребительных фраз. За последние лет десять, общаясь со старшим поколением, заканчивавшим еще югославские школы, я только пару раз встречал людей, которые неплохо владели русским, – и было очевидно, что они изучали его где-то еще. Получается, на протокольном уровне в Югославии русский язык был общедоступен, но на деле преподавался плохо. 

Сегодня, конечно, русский язык в Сербии уступает позиции языкам европейским. Активно идет процесс переманивания сербских кадров в другие страны, причем средства для достижения этой цели используются самые разные. Например, в одном сербском авторитетном издании не так давно вышла статья, в которой рассказывалось, что наметилась страшная тенденция – немцы занимаются «хищением умов», и приводились данные, в соответствии с которыми немецкие вузы окончило 50 тысяч сербов, а домой из них вернулось только 5 тысяч. Ну, а ниже… контактный телефон агентств, помогающих поступить в вуз или устроиться на работу в Германии.

К тому же сейчас Европа гораздо ближе и доступнее сербам. Стоимость рейса в Москву сопоставима со стоимостью перелета в Нью-Йорк, а билеты в Испанию, Францию или Турцию стоят порядка 50 евро. Нет ничего удивительного в том, что сербы устремляются туда, где дешевле. Ну, а в поездке, разумеется, люди знакомятся с местным бытом, с культурой, проникаются ею, потихоньку подучивают язык…

Статистика говорит не в пользу русского языка. Например, с 2021 по 2023 годы в сербских школах снизилось количество изучающих русский с 127 тысяч до 60 – больше, чем в два раза. Нехватка учеников провоцирует дефицит кадров, учителя не набирают необходимое количество часов на ставку и встают перед выбором – либо менять место работы, либо продолжать трудиться за идею. Как результат, из-за низкой востребованности сербские школы отказываются от русского языка и исключают его из своих программ.

В сложившейся ситуации огромную роль играет работа по продвижению русского языка. В этом деле пальма первенства принадлежит Русскому дому в Белграде, который на протяжении многих десятилетий ведет курсы по изучению языка. Без преувеличения, почти вся русофильская интеллигенция Сербии прошла через эти курсы. «Русская Гуманитарная Миссия» проводит занятия по изучению русского, «Балканский деловой центр» совместно с Институтом стран СНГ недавно тоже запустил онлайн-курсы. Мы выбрали такой формат, чтобы язык могли изучать не только в столице, но и по всей Сербии.

Да, русский теряет свои позиции, но спрос на него по-прежнему есть. Как ни странно, он популярен в сербских диаспорах за рубежом. Многие учат его самостоятельно, пользуясь контентом, размещенном на видеоплатформах.

Как вы уже отметили, в Сербии очень много обществ русско-сербской дружбы. Они как-то помогают покрывать спрос на изучение русского языка или же их вклад скорее символический?

Чаще всего у таких обществ нет возможности предоставлять услуги по изучению русского языка. По меньшей мере, для этого нужен хороший специалист и возможность оплачивать его работу. Если то или иное общество запускает курсы по изучению русского языка, то это говорит о его большой зрелости. Чаще всего такие объединения заняты другой, не менее важной деятельностью: ухаживают за могилами красноармейцев и русских эмигрантов, размещают мемориальные таблички на знаковых местах, знакомят посетителей своих центров с русской культурой, проводя лекции, концерты и кинопоказы.

Какие гуманитарные проекты, инициированные Россией, стали бы сейчас наиболее востребованы на Балканах?

Вопрос гораздо сложнее, чем может показаться. Дело в том, что в представлении сербов Россия – это не только брат, который поможет в любой ситуации, но и страна, у которой есть огромное количество денег. Со времен царя Алексея Михайловича сербские игумены обращались к русскому правителю и получали от него помощь. Из-за такой многовековой традиции сербы немножко избаловались: когда Россия не помогает финансово, у них часто появляется чувство возмущения и обиды.

С другой стороны, их можно понять. Например, мне доводилось общаться с сербом, который с горечью рассказывал, как он, русофил, всю жизнь отстаивает наши общие интересы, однако не получил от России ни одного динара. А его друг пошел по другому пути – по соросовской программе съездил в Штаты, работает на США и получает зарплату, на которую позволил себе покупку машины и квартиры. Так и получается, что один ходит в дырявых ботинках, купленных еще в студенческие годы, а второй – в модной одежде.

Проще говоря, сербские русофилы хотели бы получать прямую финансовую помощь от наших гуманитарных проектов, но мы не можем этого предложить. Вообще, деньги, а точнее, их нехватка – одна из главных проблем в работе наших некоммерческих организаций в Сербии. Да, Россотрудничество выделяет определенные средства, но их недостаточно. В то же время из-за отсутствия финансирования скатываться до уровня, условно говоря, конкурса рисунков, посвященных Масленице, – это тупик. Поэтому очень сложно озвучить конкретные гуманитарные проекты, которые могли бы «выстрелить» в Сербии и при этом не потребовать больших инвестиций, чем те, которые доступны сейчас.

За десять лет, которые я изучаю регион, у меня было много разных идей, как продвинуть нашу народную дипломатию. Я думал об издании книг, о работе с мемориалами, но, пожалуй, имея ограниченное финансирование, правильнее всего отталкиваться от сербского менталитета. Значит, нашим специалистам нужно уметь общаться с местными по душам: становиться своими в компании сербов, обсуждать их проблемы и вселять надежду на то, что однажды все будет лучше. Так уж тут устроены люди, им действительно очень важно честное и открытое общение. Для сербов оно значит больше, чем проведение какого-нибудь конкурса или благотворительного мероприятия.

Возьмем, к примеру, «НИС» – крупнейшую нефтяную компанию Сербии. После покупки контрольного пакета акций этой организации «Газпром» очень многое сделал для страны. Открыл огромное количество компьютерных классов в школах, построил детские и спортивные площадки. Однако все это осталось практически без внимания со стороны сербов. Причина кроется в поведении топ-менеджеров компании, которые за все годы не выучили язык и в целом относились к местным с некоторой долей высокомерия. В результате запомнился именно этот негатив, а то, что целое поколение отучилось в компьютерных классах, открытых этой компанией, осталось за кадром. Так что даже имея большие средства, можно не добиться желаемого эффекта, если не учитывать сербский менталитет. И, наоборот, если понимать его особенности, можно существенно повлиять на сохранение русско-сербской дружбы, не имея должного финансирования.

Поделитесь прогнозом. Балканы продолжат отдаляться от России? Или, может, все же есть потенциал для потепления в наших отношениях?

Прогнозы – дело неблагодарное. Лично мне кажется, что любая власть в Сербии всегда будет находиться под серьезным давлением общества, которое настаивает на сохранении наших отношений. Впереди, думаю, будет и потепление, и сближение.

К тому же, на самом деле за досанкционные годы мы успели сделать не так мало. Например, усилиями российских компаний был построен один из самых красивых православных соборов в Белграде – храм Святого Саввы. Мы восстановили огромное количество могил и некрополей, установили множество памятников – не только в Сербии, но по всем Балканам, в том числе в Хорватии. Сейчас, может быть, все это кажется не таким уж и значимым, но с годами этот вклад будет набирать вес. Тот же храм Святого Саввы постепенно превратится в символ русско-сербского православного братства.

Создавать проекты, которые отзовутся в будущем, – это очень важно. Показательный тому пример – история русского дипломата Николая Гартвига, который на протяжении всей своей карьеры предоставлял жителям Балкан стипендии на обучение в России. В конце дипломатической карьеры он приехал послом в Белград, и оказалось, что значительная часть элиты сербского общества – выпускники Московского и Санкт-Петербургского университетов.

Гартвиг не смог пережить Первую мировую войну. Всю свою жизнь он посвятил развитию Балкан, и при виде того, как Белград превращается в руины, у него случился сердечный приступ. По городу поползли слухи, что его убили австрийцы, и разъяренные сербы чуть ли не по камням разобрали здание австрийского посольства. Похороны русского дипломата до сих пор остаются самым массовым мероприятием в истории Сербии – никакие митинги и протесты не набирали большей численности.

Во многом благодаря фундаменту, который заложил Гартвиг, вскоре после окончания Первой мировой войны на Балканы приехало много представителей нашей интеллигенции – ученых, врачей, профессоров. Показательная цифра: до волны русской эмиграции в Сербии было всего 500 инженеров, а после – 2500. Нужно понимать, что инженер того периода – это универсальный специалист, который может и водопровод в городе провести, и реконструировать монастырь. И именно их вклад в развитие Балкан с годами стал тем фундаментом, на котором сегодня зиждется симпатия и любовь сербов к России. Поэтому для того, чтобы наши братские отношения сохранялись и развивались, нужно фокусироваться как раз на таких проектах, которые с годами будут обретать все большее значение. Если мы продолжим двигаться в этом направлении и координировать свои усилия, то нас ждут очень хорошие перспективы для продолжения отношений.

Текст: Игнат Матейкин

Фото: архив Павла Бушуева

Объективно в подобных алармистских заявлениях есть доля истины: в последнее время в отношениях между Россией и странами Балканского региона наметилась тенденция к некоторому взаимному охлаждению. Однако важно помнить, что позиции политических лидеров и их действия далеко не всегда отражают настроения в обществе.

В первой части интервью РГМ.Журналу руководитель Отдела Балканских исследований Института стран СНГ Павел Бушуев рассказал об умонастроениях властей и народа на Балканах, о том, какие слухи остаются просто домыслами, а какие подкреплены реальными фактами, а также объяснил, на чем по-настоящему держится русско-сербское братство.

Что побудило вас связать свою жизнь с исследованием Балканского региона?  

С Балканами получается так, что не ты выбираешь их, а они – тебя. Регионом я начал заниматься до известной степени случайно. Все началось со студенческих лет, когда я  захотел изучать русинскую культуру, историю, язык. Дело в том, что по дедушке я русин, и их культура мне близка. Сама тема русинов очень политизирована, потому что украинцы, поляки, словаки и даже румыны, которые вообще не относятся к славянам, считают себя принадлежащими к этой этнической группе. Возможно, поэтому на филфаке МГУ мне не удавалось найти научного руководителя для исследования этой темы.

Зато мне подсказали, что в Сербии, в Новисадском университете, существует целая кафедра русинского языка, а в автономном крае Воеводина – даже радиостанция, вещающая на этом языке. И это было удивительно – в 2000-е годы, когда только-только пал режим Милошевича. Сербов обвиняли во всех возможных грехах, в том числе в ущемлении малых народов, но на деле оказалось, что именно в Сербии как минимум в отношении русинов существовала и существует настоящая образовательная и лингвистическая демократия. При том что в те годы в Европе вообще никто больше не признавал русинский как самостоятельный национальный язык. Разумеется, я загорелся идеей сотрудничать с Новисадским университетом, для чего начал изучать сербский. Вскоре я узнал о возможности попрактиковаться в языковой школе в самой Сербии. Так в 2008 году я оказался в небольшом городке Валево, и именно там познакомился и влюбился в сербский колорит и культуру.

По мере того, как я глубже погружался в исследование жизни Балканского региона, мои планы, связанные с русинским языком, начали отходить на второй план. К тому же более опытные коллеги по московскому университету продвинули мои идеи, и их усилиями русинский был признан четвертым восточнославянским языком. Это событие развязало мне руки, и я уже без угрызений совести посвятил себя тому, что полюбил, – Балканам.

К окончанию университета я уже был женат, у меня родился сын, и продолжать заниматься одной только наукой я не мог – нужно было зарабатывать. По воле случая я попал в ТАСС и спустя несколько лет вернулся в Сербию – уже как руководитель представительства новостного агентства на Балканах.

Вы продолжаете сотрудничать с ТАСС?

Генеральный директор агентства любит повторять, что ТАСС – это как внедорожник. Он гремит, шумит, не особенно комфортный, но однажды прокатившись, ты возвращаешься к нему снова и снова. Так что новостное агентство остается важной частью моей жизни, но именно сейчас я с ним не сотрудничаю. Нужно понимать специфику работы в информагентстве – это буквально конвейер. Трудовой день начинается в семь утра, ты с головой погружаешься в информационный поток и вспоминаешь, что даже не завтракал, ближе к полуночи. Мне же хотелось заниматься чем-то еще, кроме журналистики, посвятить себя гуманитарным проектам, продвижению русской мягкой силы, поэтому я принял решение приостановить сотрудничество с ТАСС. Да, иногда я скучаю по работе в новостном агентстве, в конце концов, именно там я приобрел многие навыки, которые помогают мне до сих пор. Но сейчас я целиком и полностью сосредоточен на работе в Отделе Балканских исследований Института стран СНГ, занят в ряде других проектов, связанных с Сербией и регионом.

Балканы – очень разнородный и сложный регион. Давайте попробуем разобраться. Какие страны в последние годы полностью закрылись для сотрудничества с Россией, а какие по-прежнему заинтересованы в поддержании или даже развитии контактов?

Чтобы ответить на этот вопрос, нужно сразу, скажем так, отделить мух от котлет. Есть народы, а есть – государства. Если мы говорим именно о народе, то в Республике Сербской порядка 90%, в Сербии – 80%, в Черногории – 70% и не меньше 50% населения Македонии благожелательно настроены к России. Простые люди хотят с нами дружить и доверяют нам. Но политическая линия правительств заставляет население дистанцироваться от России. Например, Хорватия, Словения и та же Македония отвернулись от нас практически полностью. Более того, хорваты и словенцы даже придумали отдельный термин «Западные Балканы», посредством которого они дистанцируются не только от России, но и от соседей по региону.

В этом процессе нет ничего удивительного, если учесть, какое количество западных сил присутствует в балканских странах. К примеру, президент Сербии Александар Вучич любит сравнивать Белград с Касабланкой 1944-го, имея в виду, что в городе базируются разведслужбы 54 стран. Разумеется, присутствие иностранных агентов оказывает колоссальное давление на чиновников. Стоит кому-нибудь сходить, скажем, на концерт в Русский дом, как на следующий день его телефон обрывают представители западных посольств и выясняют, с какой целью он там был, что видел и что слышал. Если такая ситуация складывается в Сербии, то представьте себе, какое давление оказывается на чиновников в других балканских странах, более зависимых от Запада. Поэтому каждое публичное выступление местных чиновников в поддержку России очень важно – его могут себе позволить только те люди, которые искренне верят в нашу страну и важной целью своей жизни видят борьбу за сохранение дружеских отношений с нами.

Поговорим подробнее об отдельных странах. Начнем с Сербии. Эта страна традиционно дружественно настроена по отношению к России, но сейчас в СМИ муссируются слухи, что она все активнее смотрит в сторону Западной Европы, а былые симпатии тают на глазах. Это действительно так – или же представители масс-медиа как обычно нагнетают?

Разговоры о том, что Белград вот-вот от нас отвернется, продолжаются десятилетиями. Когда в 2008 году я приехал в Сербию учить язык, президентом был Борис Тадич. Народ ненавидел его лютой ненавистью за прозападный курс, но сделать ничего не мог. Когда я уже корреспондентом вернулся в Сербию в 2017-м, страной руководил ныне действующий президент Александар Вучич. Хорошо помню, как в народ утекли его слова, которые он произнес на встрече с выпускниками вуза, занимающегося подготовкой кадров для спецслужб. Он сказал, что развернул бы политической вектор страны в сторону Запада, но это решение создаст такую трещину в сербском обществе, которую будет очень сложно залатать и которая может поглотить любое правительство.

Действительно, Вучичу гораздо проще поддаться давлению Запада, ввести против России санкции и принять прочие навязываемые антироссийские меры. В то же время он прекрасно понимает, что под ним – жерло вулкана, полное лавы народной симпатии и любви к России, которая способна в любой момент взорвать весь регион. Известные слова Пушкина про русский бунт в неменьшей степени относятся к любому славянскому народу. А сербские политики прекрасно знают свой народ, являются его частью, отслеживают умонастроения в обществе и потому ведут себя очень осторожно.

Да, движение в сторону Запада есть, но это очень маленькие шажочки. Конечно, градус в наших отношениях тоже, пусть очень медленно, но снижается. Допустим, сегодня к русским относятся немного холоднее, чем в 2008 году, когда я впервые попал в Сербию. Но важно понимать, что все это – очень тонкая материя, которая движется по синусоиде. И если сегодня мы наблюдаем спад, то это совсем не значит, что завтра не случится всплеска этой симпатии, а следы всех этих маленьких шажков в сторону Запада окажутся одномоментно смыты.

Перенесемся в Республику Сербскую – автономию в составе Боснии и Герцеговины. Она по-прежнему остается оплотом русского влияния на Балканах или там тоже все не так однозначно?

Опять же, важно разделять политику и народ. Слишком здесь глубоки корни и взаимосвязи – люди понимают и помнят, что практически каждая балканская церковь старше 1914 года построена или отремонтирована на деньги русских царей и императоров. Это знание выливается в то, что в Республике Сербской порой необъяснимая любовь сербов к России проявляется еще ярче, чем в Сербии.

На политическом уровне, конечно, все сложнее. Республике Сербской приходится балансировать, и если это тяжело дается Вучичу, то представьте, каково приходится руководству маленькой автономии. К тому же она зависит еще и от отношений с самой Сербией, поскольку без ее поддержки Республика просто не сможет существовать. Если вдруг закроются границы и повторятся страшные события 1990-х, некому будет прийти на помощь. Трагизм наших отношений заключается в том, что при всем желании помочь мы не имеем такой возможности. Да, Россия старается укреплять дружбу с Республикой Сербской, работает над тем, чтобы наши энергоресурсы поступали в автономию, занимается другими проектами, но ключевая проблема – отсутствие удобной логистики. Ни Сербия, ни Республика Сербская не имеют выхода к морю, поэтому для России они становятся тем сокровищем, которое нельзя унести с собой.

В корне неправильно обвинять эти страны в недостаточном стремлении дружить с нами. В конце концов, мы не можем заменить 70% товарооборота, который осуществляется с европейскими странами, потому что у нас нет сухопутной границы. Легко говорить  «или вы с нами, или вы против нас», когда у нас позади Москва, а за Москвой – два океана. Им отступать некуда. Поэтому, как мне кажется, Кремль придерживается единственно правильной политики в отношениях с этими странами – подчеркивает свое влияние в регионе, обозначает приоритеты, но не ставит руководства Сербии и Республики Сербской перед обязательным выбором, с кем сотрудничать в приоритетном порядке.

Сегодня у России в мировом масштабе осталось не так много друзей, поэтому ими ни в коем случае нельзя жертвовать. Сейчас сложные времена, их нужно переждать – и в этом сербы мастера. У них есть выражение «куповати време», что дословно переводится как «покупать время», и именно этим они сейчас занимаются в ожидании момента, когда все вернется на круги своя и удастся укрепить отношения с Россией.

Как обстоят дела с Черногорией? Говорят, что она поддалась европейскому давлению и вот-вот откажется от безвизового режима с Россией. Как прокомментируете?

Начну с того, что Черногория – это третья часть разделенного сербского народа. О первых двух мы уже поговорили. Раньше черногорцами называли сербов, которые живут в этой части Балкан. Никому и в голову не могло прийти, что из них сделают самостоятельную нацию, а из географического определения – национальный термин. Да, чем дольше Черногория существует как самостоятельное государство, тем больше людей себя идентифицируют как монтенегрины – от европейского названия страны Montenegro. Так они подчеркивают свое отличие от сербов, но таких людей по-прежнему меньшинство. Симпатии черногорцев к России поделены географически. Та часть, которая находится дальше от побережья, – преимущественно русофильская.

Русофильство в этой части Балкан имеет давние корни. К примеру, черногорцы присоединились к России в войне против Японии в начале ХХ века. Участие черногорцев в Русско-японской войне может показаться курьезным из-за скромных размеров страны и малой численности населения, если бы не добровольцы, отличившиеся в сражениях. Чего стоит один только Алекса Саичич, в рукопашном поединке одолевший самурая. К тому же о близости между черногорцами и русскими напоминает архитектура. В стране сохранилось много построенных или восстановленных усилиями наших мастеров храмов и монастырей. Даже одна из главных святынь Черногории – монастырь Острог – был восстановлен после пожара именно русским архитектором Владимиром Сокуренко. Местные прекрасно помнят и о вкладе инженеров из братской страны в развитие инфраструктуры – от мостов до водопроводов.

Что же касается виз, то я скажу так: бесконечно можно смотреть на несколько вещей – как течет вода, как горит огонь, как отдыхают черногорцы и как они вводят визы для россиян. Никто, кроме небольшого количества националистов из числа монтенегринов, не хочет усложнять правила въезда для наших соотечественников. Европейская культура во многом чужда черногорским сербам. Им совершенно непонятен условный немец, который приезжает отдыхать на своем фургончике, сидит один на пляже, жарит немецкие сосиски на немецкой конфорке и попивает немецкое пиво из немецкого холодильника. Другое дело – русский, который со всеми общается, со всей широтой души угощает, оставляет щедрые чаевые, братается – он близок и понятен. К тому же, кроме духовной близости, немалую роль играет и финансовый аспект – в конце концов, туристический поток из России приносит немалые деньги. Впрочем, нужно признать, что сейчас число русских отдыхающих в Черногории, резко сократилось.

Возникает вопрос, зачем же Западу продолжать давить на правительство и требовать ввести визовый режим? Ответ прост: там прекрасно понимают, что пока хоть небольшая ниточка, связывающая Россию и Черногорию, сохраняется, остается и надежда на возрождение отношений.

Получается, понятие «русско-сербское братство» все еще актуально?

Конечно, актуально. После 2022 года вместе с огромным наплывом релокантов, которые далеко не все ведут себя уважительно к сербам, к русским стали относиться чуть более настороженно, но общая картина неизменна. Когда встречаются русский и серб, происходит какая-то невероятная химия. Когда разговариваешь с сербом, ты вдруг ощущаешь в нем родственную душу и ловишь себя на том, что обсуждаешь с ним темы, какие мог бы обсудить только с самым близким другом. Однажды я поинтересовался у сербского актера Милоша Биковича, почему так происходит, и его ответ мне показался исчерпывающим. Он сравнил русских и сербов с близнецами, которых разлучили в детстве. У них остались только смутные воспоминания друг о друге и вот, спустя много лет, когда близнецы уже сформировались как личности, они вдруг встретились. Они смотря друг на друга, в голове всплывают эпизоды из детства, и само собой приходит чувство давно забытой близости.

Тем не менее, когда долго дружишь с сербом и общение становится более откровенным, то в беседах о судьбах родины часто звучат упреки в наш адрес. В первую очередь, они связаны с отсутствием помощи со стороны России в 1999 году. Отмечу, что во многом здесь виновата сербская пропаганда. Тогда Югославия смотрела на нищую Россию 1990-х достаточно высокомерно и сама не заключала никаких договоренностей о взаимопомощи. Когда же пришла беда, югославские власти начали успокаивать народ, вселяя им ложную надежду на русские ракеты, которые вот-вот придут, хотя никаких договоров на этот счет не было.

Вторая претензия, которую часто можно услышать от сербов, связана с тем, что Россия никак не повлияла на процесс отделения Черногории от Сербии. Существует много объяснений, почему так произошло. Самое популярное – Россия посчитала, что две страны дадут два голоса, поддерживающих ее в ООН. Действительно, на каком-то, пусть и недолгом, историческом отрезке эта схема работала. В то же время нередко звучат и обвинения в намеренном предательстве интересов русско-сербского братства. Конечно, это конспирология, но все же отделение Черногории от Сербии действительно стало началом конца нашего былого влияния на Балканах. По сути, своим невмешательством Россия спилила сук, на котором сидела. Давайте смоделируем ситуацию, при которой так называемая Малая Югославия сохраняется, и у Сербии остается выход к морю. Инфраструктура позволяет разместить в Которском заливе – самой большой естественной бухте в Адриатике – эскадру российских кораблей, а возможности морского порта в Баре – принимать энергоресурсы в огромном количестве. Будь так, ни о каких попытках изоляции и Черногории, и Сербии, и Республики Сербской не могло бы быть и речи. Понимаем это мы, понимают это сербы. Поэтому и звучат в наш адрес горькие упреки. Да, они уже не содержат каких-то особых требований, но память об этих событиях сохраняется. Однако история не знает сослагательного наклонения. Сейчас мы ограничены в рычагах влияния на регион, и именно поэтому народная дипломатия сегодня особенно важна.

Текст: Игнат Матейкин

Фото: Павел Бушуев

Секрет успеха заключается в том, что, помимо образовательной составляющей, проект предлагает широкие возможности для взаимодействия: договоры и меморандумы о сотрудничестве заключаются непосредственно во время очных занятий, а рекомендации экспертов и примеры уже реализованных идей вдохновляют участников на смелые эксперименты и масштабирование своих инициатив.

В интервью РГМ.Журналу директор ИСКРА, руководитель проекта «НКО без границ» Дарья Зинковская рассказала о том, что сближает представителей иностранных некоммерческих организаций с российскими коллегами, что такое  социально-креативное развитие и какие ошибки чаще всего допускают соискатели грантовой поддержки – и как их избежать.

Проект «НКО без границ» был запущен сравнительно недавно, в 2023 году, при этом участие в нем уже приняли более 2000 представителей НКО. В чем секрет успеха?

Количество участников – это действительно повод для гордости. Представьте себе, только за прошлый год мы получили около тысячи заявок из 74 стран и 87 регионов России. Секрет, я думаю, в востребованности. Мы создаем не просто образовательную среду, а полноценное сообщество людей, стремящихся посвятить себя общественной сфере деятельности: участники объединяются в команды, обсуждают идеи – как уже существующие, так и рождающие в ходе дискуссий, – разрабатывают совместные инициативы. «НКО без границ» нацелено на конкретное взаимодействие, а не просто на предоставление площадки в «Сенеже», где можно попить чаю, наговорить громких слов и разъехаться по своим делам.

К тому же у нас солидная партнерская база. Проект разрабатывается совместно с Россотрудничеством, Фондом поддержки публичной дипломатии имени Александра Михайловича Горчакова, Фондом президентских грантов, Ассоциацией Добро.рф, Мастерской управления «Сенеж» Президентской платформы «Россия – страна возможностей». Сотрудничество с ними дает нам возможность предложить представителям общественных организаций инструменты, которые помогают выстраивать международное партнерство и запускать проекты в других странах. Благодаря этому «НКО без границ» воспринимается как точка входа в сферу международной деятельности.

Как организовано обучение в проекте «НКО без границ»?

Образовательный блок включает три этапа. Первый – видеокурсы, с которыми участники проекта знакомятся самостоятельно. Далее – вебинары. На этой стадии участники в онлайн-формате знакомятся друг с другом и с нашими экспертами. Участники, прошедшие первые два этапа, выходят в финал и встречаются очно в Мастерской управления «Сенеж», где для них проводится практический интенсив. В прошлом году он длился четыре дня, сейчас мы хотим его расширить до пяти. Дело в том, что количество финалистов постоянно растет, и, по нашим оценкам, в «Сенеж» приедет уже порядка ста человек. Разумеется, чем больше людей, тем больше нужно времени для того, чтобы разработать действительно качественные проекты.   

На официальном сайте проекта пока что не обнародованы итоги «НКО без границ» за 2025 год. Расскажите, чем запомнился этот финал.

Лично мне он запомнился масштабом. Если в прошлом году до финала дошли около 30 участников, то в этот раз – 76. Кроме того, в последнем этапе приняли участие представители из 19 стран. А это значит, что проект по-настоящему вышел на интернациональный уровень, и называется международным не просто для галочки, как часто бывает. Не менее важно и то, что по итогам финала были подписаны соглашения о сотрудничестве между рядом представителей некоммерческих организаций.

По завершении проекта ваше взаимодействие с представителями НКО заканчивается или вы в дальнейшем продолжаете оказывать им помощь в выходе на международный уровень?

Оставаться на связи с каждым из двух тысяч участников нашего проекта довольно сложно, но мы продолжаем сотрудничать с финалистами. Например, выпускников, чья деятельность связана со СМИ, мы направляем в Мастерскую новых медиа. Разумеется, мы не отказываем в консультациях нашим финалистам, когда они подают заявки на грантовые конкурсы. Однако чаще сами выпускники выходят с нами на связь и делятся своими успехами.

В прошлом году мы провели первый слет выпускников нашего проекта. Это случилось достаточно спонтанно, но в перспективе мы планируем устраивать такие встречи регулярно. Вот, например, в настоящее время благодаря поддержке Ассоциации Добро.РФ и Академии «Добрино» обсуждается проведение такого слета в Ханты-Мансийске уже в этом году. Они очень важны для формирования полноценного сообщества, в котором объединяются выпускники разных лет, их круг знакомств расширяется, а это, в свою очередь, помогает им открывать новые горизонты. Надеемся, что в будущем наши финалисты станут амбассадорами проекта, чтобы уже не мы, организаторы, рассказывали об «НКО без границ», а они сами привлекали новую аудиторию, делясь опытом сотрудничества с нами.

Вы ведь тоже выступаете амбассадором  проекта «НКО без границ» за рубежом, представляя его не только в сети, но и лично, приезжая в разные страны – буквально недавно была презентация в Армении. Это уже стало рабочим инструментом по привлечению потенциальных участников? Почему важно презентовать проект вживую?

Начиная с прошлого года мы проводим очные презентации не только в России, но и за рубежом. Такое решение приняли, исходя из простого факта – никакая информационная кампания в Интернете не заменит личного общения. Мы уже провели презентации и даже несколько полноценных образовательных мероприятий в десяти странах – Беларуси, Грузии, Армении, Абхазии, Египте, Китайской Народной Республике, Казахстане, Узбекистане, Таджикистане и, конечно, в России. Причем популяризацией проекта занимаемся даже в ситуациях, когда заканчивается грантовая поддержка. К примеру, сейчас мы еще только ждем результаты двух грантовых конкурсов, но все равно продолжаем ездить – и командировка в Армению тому наглядный пример.

Поездка в Армению во многом стала для нас новым опытом. Мы представили «НКО без границ» и провели образовательные мероприятия не только в столице, но и в Горисе – небольшом городке в 300 километрах от Еревана. О решении расширить географию внутри Армении мы не пожалели – в Горисе оказались очень отзывчивые представители некоммерческих организаций. Они хотят и готовы реализовывать проекты, в том числе при поддержке России, но до нашего приезда не знали об имеющихся для этого возможностях. Не сомневаюсь, что теперь на грантовые конкурсы оттуда будет много заявок.

Важность таких поездок сложно переоценить. Многие представители зарубежных некоммерческих организаций просто ну в курсе, что Россия готова оказывать грантовую поддержку иностранным проектам. Однако мало просто проинформировать иностранных коллег об этом – нужно еще научить их правильно готовить заявки на конкурсы, чтобы потом не было негатива. В конце концов, всегда остается осадок, когда получаешь отказ, а он может быть связан попросту с тем, что человек невнимательно прочитал инструкцию, когда готовил документацию. Поэтому наши мероприятия направлены не только на информирование, но и на ознакомление аудитории со спецификой подачи заявок на грантовые конкурсы.

По какому принципу вы определяете географию зарубежных поездок? С Ереваном все понятно – столица, а почему вы решили включить в программу Горис?

Предложение о проведении презентации «НКО без границ» в Горисе исходило от самих участников проекта. В прошлом году к нам обратились финалисты из Армении и сказали, что в других городах страны много желающих сотрудничать с нами, но из-за ограниченности в ресурсах далеко не все могут приехать не то, что в Россию, но и в Ереван. Взвесив все за и против и обсудив идею с руководством Фонда Горчакова, мы решили, что можем провести не одну, а две встречи в Армении. Когда решали, какой город предпочтительнее, с нами связался руководитель республиканской Ассоциации студентов российских вузов Тигран Малхасян и настоятельно посоветовал Горис. Он очень хорошо отозвался о представителях местных НКО, рассказал, как они помогали людям во время Карабахского конфликта и подчеркнул, что там очень заинтересованы в сотрудничестве с нами. Этого оказалось достаточно – в конце концов, одно дело, когда мы приезжаем по своей инициативе, и совсем другое – когда нас хотят видеть и слышать.

Надо полагать, многие участники «НКО без границ» добились успехов благодаря проекту…

Да, конечно. Есть яркие истории. Людей, добившихся успеха, мы с радостью приглашаем поделиться своим опытом, рассказываем о них на пресс-конференциях. Однако в первую очередь для нас важны не конкретные громкие кейсы, а то, что у участников проекта действительно меняется подход к работе. В конце концов, какой бы качественный образовательный продукт мы ни предлагали, если люди не извлекают из него практическую пользу, он уходит в никуда. Поэтому самые значимыми для нас становятся кейсы, по итогам которых организации масштабируют свою деятельность, заключают договоры о партнерстве, в том числе с коллегами из других стран. Особенно приятно, что такое нередко происходит прямо во время обучения.

Международное сотрудничество в вашем случае – это, скорее, односторонняя инициатива российских НКО, которые пытаются работать за рубежом, или обоюдный интерес, когда иностранцы тоже заинтересованы в России?

На мой взгляд, все взаимно. Некоммерческие организации заинтересованы в сотрудничестве друг с другом, в масштабировании проектов и обмене опытом. Зарубежным организациям интересно работать с Россией. Во-первых, это доступ к новой аудитории и новым форматам работы. Во-вторых, у российских НКО накоплен богатый опыт, особенно в социальной сфере. Иностранцы хотят перенимать наши наработки и успешные практики, а для этого им нужны надежные партнеры в России. Так что это ни в коем случае не игра в одни ворота – стремление сотрудничать обоюдное.

«НКО без границ» – флагманский проект Института социально-креативного развития актива. А что, собственно, подразумевается под социально-креативным развитием?

Первая составная часть определения – социальная, то есть подчеркивается, что наши решения направлены на общественно значимые задачи, на поддержку людей и укрепление связей между странами. Вторая же часть подразумевает не просто реализацию проектов, а умение находить нестандартные решения социальных задач. Сегодня уже недостаточно работать по шаблону, особенно если мы говорим про некоммерческий сектор с международной повесткой. Нужно уметь придумывать новые форматы взаимодействия, выстраивать партнерские отношения, объединять людей общей идеей. И ко всему этому нужно подходить творчески, видеть возможности там, где другие видят ограничения. По сути, социально-креативное развитие подразумевает формирование в людях умения сочетать социальную ответственность и креативное мышление.

ИСКРА позиционируется как автономная некоммерческая организация по работе с молодежными проектами – сейчас это очень популярное направление. А чем ваши инициативы отличаются от проектов других организаций, ориентированных на молодежь? И куда деваться взрослым?

Мы действительно много работаем с молодежью, но на самом деле фокус нашего внимания направлен не столько на возраст, сколько на подход. Отличительная черта нашей организации заключается в том, что мы не просто проводим «разъяснительные» мероприятия, а строим траектории развития. Человек приходит с идеей или просто с желанием менять мир, получает от нас инструменты и выходит уже с конкретным проектом, партнерами и пониманием, как двигаться дальше. При этом неважно, сколько ему лет, важно желание развиваться. Более того, когда в команде собираются люди разного возраста, получается отличная синергия, происходит обмен опытом, и это тоже идет на пользу делу.

«НКО без границ» – не единственный международный проект института, но, кажется, самый известный. Расскажите о прочих.

Мы в целом ориентированы на международные проекты. Например, в прошлом году совместно с организацией «БРИКС. Мир традиций» при поддержке Россотрудничества и Фонда президентских грантов мы реализовали в Бразилии просветительский проект «Великие учителя БРИКС. Культурно-нравственный код объединения». Его цель – популяризовать среди молодежи гуманистическое наследие выдающихся представителей стран, входящих в БРИКС. Программа включала в себя два мероприятия в Сан-Паулу и Рио-де-Жанейро, а также круглый стол в Москве. Итогом стало подписание ряда стратегических соглашений между вузами и меморандумов о сотрудничестве между нашими и бразильскими некоммерческими организациями, а также договоренность об открытии образовательных центров «Великий учитель БРИКС» в Бразилии.

Какими еще проектами занимается ИСКРА?

Проектов очень много. Например, «InПуть» – он посвящен межкультурному диалогу и помощи иностранным студентам в интеграции в российскую студенческую среду. Также есть проект «Легенды и сказания Карачаево-Черкесской Республики». Его цель – сохранить культуру и языки малых народов. Мы снимали короткометражные фильмы на национальных языках, в которых пересказывали легенды народов региона. Такой формат выбран неслучайно: с одной стороны, он помогает сохранять идентичность, а с другой – понятен молодежи, следовательно, способствует ее вовлечению в изучение национальных языков. Региональное министерство образования помогло нам передать фильмы во все школы, и на уроках по изучению родного языка их посмотрело более 50 тысяч ребят. Кстати, наши видео получили признание и за пределами Карачаево-Черкессии  – на VII Всероссийском межнациональном телекиноконкурсе «Родные тропы» они заняли первое место.

Еще один наш видеопроект – развлекательно-познавательное шоу «Лицо кавказской национальности», само название которого прозрачно намекает на его цель – разрушение устоявшихся стереотипов. Всего сняли 16 выпусков – по два про каждый регион Северного Кавказа и Республику Адыгею. Первая часть открывала зрителям культурную и туристическую привлекательность региона, а во втором мы проводили мастер-классы и соревнования. Участниками шоу стали молодые представители разных сфер деятельности – музыканты, блогеры-путешественники, спортсмены и другие известные выходцы с Кавказа. Сами состязания были проникнуты этническим колоритом: в одном регионе ткали национальный ковер, в другом– запрягали лошадь, в третьем – готовили национальные блюда. Нам было очень важно не просто создать медиапродукт, но и максимально широко его растиражировать. Эту задачу решить тоже удалось – все выпуски вышли в эфире крупнейшего на Кавказе музыкального телеканала «Девятая волна», а затем – на семи других региональных каналах.

Назову еще два проекта: «Деньги в дом у правознайки» и «Недетский спорт». Первый связан с финансовой и правовой грамотностью молодежи с упором на практические навыки. Второй направлен на вовлечение детей, в том числе из группы риска, в занятия спортом и формирование здорового образа жизни. Его задача – забрать детей с улицы и увести их в спортивные залы.

Перечислять проекты можно долго, они все разноформатные, с разной целевой аудиторией, но объединяет их одно – они не только информируют людей, но и дают инструменты для развития.

Дарья, вы, помимо прочего, являетесь экспертом конкурсов на получение грантов. Обычно процесс отбора проектов, заявленных на соискание поддержки, остается за кадром, из-за чего вокруг него возникает много мифов. Расскажите, что входит в задачи экспертов?

Бывают ситуации, когда работа экспертов видна – например, очная защита проектов на форумах Росмолодежи. Но, действительно, это единичные случаи по сравнению с тем объемом работы, которая проводится заочно.

Эксперты придерживаются четких критериев, которые различаются в зависимости от конкурса. Каждая заявка оценивается по балльной системе. Рассматривается логика проекта, его проработанность, ожидаемые результаты и ряд других факторов. Бывают ситуации, когда мы сталкиваемся с заявкой от организации, с которой уже сотрудничаем. В таких ситуациях для обеспечения беспристрастности мы отказываемся от экспертизы и  во избежание конфликта интересов передаем рассмотрение документов другим людям.

Эксперт не может поставить оценку просто за классную идею – мы оцениваем именно заявку. Часто бывает так: читаешь проект, понимаешь, что замысел действительно актуален, но обоснование для его поддержки недостаточное – отсутствует понятная логика, не прописаны механизмы реализации, задача и результаты плохо связаны между собой. В таких случаях, даже если тебе как эксперту идея нравится, приходится ставить низкие баллы. И это большая проблема – множество перспективных инициатив теряются именно на этом этапе. Особенно это актуально для международных проектов, где нужно учитывать логистические, межкультурные и многие другие аспекты. Собственно, как раз из понимания этой проблемы и родился проект «НКО без границ».

Какие ошибки чаще всего допускают участники грантовых конкурсов?

Как ни странно, самые распространенные ошибки связаны с банальной невнимательностью. Многие соискатели не читают положение конкретного конкурса и  подают одну и ту же заявку везде, где только можно. А критерии оценки, как я уже говорила, везде разные, ведь у каждого конкурса свои приоритеты.

Также соискатели нередко игнорируют методические рекомендации, где с конкретными примерами и перечислением типичных ошибок максимально подробно объясняется, что и как нужно писать. Самая же обидная история связана с тем, что многие подают заявки в последний день. В результате допускаются элементарные ошибки, вплоть до того, что не прикрепляются нужные документы. Например, в описании заявки написано: «В дополнительных материалах указано описание проблемы», а самих дополнительных материалов нет. Все эти ошибки не связаны с качеством идеи, но из-за них очень хорошие инициативы не находят грантовую поддержку.

Поделитесь, что нужно учитывать и на чем делать акцент, чтобы реально рассчитывать на одобрение заявки?

Меня часто спрашивают, есть ли какие-то секреты, которые могут помочь выиграть грантовый конкурс. На самом деле их нет, а есть понятная логика, которую многие почему-то игнорируют. Поэтому мой главный совет – относиться к подаче заявки как к полноценному проекту, который требует подготовки, внимания к деталям и понимания требований конкурса.

Заявка должна быть понятной, с четкой связью между каждым блоком. Сначала очерчивается проблема, на ее основе формируется цель. Цель распадается на задачи, решая которые мы приходим к результату. Эксперт должен видеть, что соискатель четко понимает, какую конкретно проблему он собирается решать и за счет каких именно механизмов. Многие соискатели пишут очень талантливо и масштабно, но красота слога далеко не всегда синонимична четкому пониманию способов реализации замысла. Поэтому лучше писать просто и понятно. Не менее важно показать, что у вас есть люди, которые действительно способны достигнуть поставленной цели, ведь даже самая сильная идея без команды не сможет выстрелить. Часто в заявках отдельным пунктом прописывается предстоящий набор команды, но такой подход считается нежелательным и понижает шансы на получение гранта. Также очень важна конкретность. Лучше избегать таких фраз, как «мы будем развивать» или «мы планируем сделать», вместо этого следует использовать конструкции «мы разовьем», «сделаем» и так далее. Чем меньше общих слов, тем выше доверие к заявке.

Если коротко, самый надежный способ написать хорошую заявку – заранее развить навык написания проектов. Хорошая идея – это только половина успеха, вторая половина – это умение грамотно упаковать идею в заявку.

А в каком направлении в обозримом будущем планирует развиваться ИСКРА – или на чем сосредоточит свое внимание?

Да, мы, действительно, уже достигли многого. О новых проектах ИСКРА вы обязательно услышите, потому что если лично у меня или у кого-то из команды появляются яркие идеи, мы их точно не игнорируем. Но все же главный фокус сейчас – это «НКО без границ» и работа с выпускниками наших проектов. Именно в них мы видим огромный потенциал и хотим вовлекать их во все новые инициативы как в России, так и за ее пределами. Иными словами, мы сейчас движемся не столько в сторону запуска новых проектов, сколько стремимся к формированию сообщества людей, которые сами станут драйверами проектов и продолжат развивать наше дело.

Текст: Игнат Матейкин

Фото: архив Д. Зинковской

…И всё это происходит вовсе не в постсоветской республике, сохранившей связи с Россией, или в близкой по духу Сербии – а в африканской Республике Кот-Д’Ивуар, что в переводе с французского означает Берег Слоновой Кости. Это государство не входит в БРИКС, его название нечасто встречается в российской прессе, но именно здесь возможность изучения русского языка закреплена на институциональном уровне.

В интервью РГМ.Журналу руководитель ARUCI – Ассоциации русскоговорящих в Кот-д’Ивуаре* Ольга Травир рассказала о том, чем сегодня живет это западноафриканское государство, что известно среднестатистическому ивуарийцу о России и чем наша страна привлекает молодежь далекого континента.

В российском инфополе исчезающе редко новости из Кот-д’Ивуара, а уж о том, чем живет страна сегодня, знают и вовсе единицы. Предлагаю начать с экспресс-знакомства.

Я много где побывала в Африке, мне есть, с чем сравнивать, и, на мой взгляд, Кот-д’Ивуар – это одна из самых развитых стран на континенте. Здесь безопасно, отличная инфраструктура, можно с комфортом путешествовать по ровным автомагистралям и не задумываться о дополнительных мерах предосторожности. К тому же в Кот-д’Ивуаре потрясающая природа. Здесь тропический климат: сезон дождей сменяет сухой сезон. Да, часто бывает высокая влажность, но благодаря ей вокруг произрастают поистине сказочные леса. Не представляю, кого бы это могло оставить равнодушным.

Экономика в стране быстро развивается. Так, Кот-д’Ивуар сегодня – лидер во многих сферах сельского хозяйства и занимает одну из ведущих позиций в экспорте какао-бобов и природного каучука на мировой рынок. Также хорошо налажена торговля пальмовых маслом, кофе, тропическими фруктами. В то же время, как и везде, есть свои проблемы. Плохо обстоят дела с мусором, особенно с пластиком: в стране попросту нет технологий, позволяющих эффективно перерабатывать отходы. Еще несколько лет назад Кот-д’Ивуар регулярно переживал вспышки эпидемии желтой лихорадки. Детей младше пяти лет эта болезнь практически всегда убивала, а взрослые рисковали получить инвалидности. Сейчас ситуация нормализовалась: государство приняло жесткие меры по обязательному вакцинированию населения и приезжих, при въезде в страну обязательно требуется подтверждающий сертификат о прививке. Еще одна проблема – малярия. Конечно, есть таблетки и от этого заболевания, но они наносят вред организму, так что лучше спасаться от инфицированных насекомых репеллентами.

Если же говорить о настроениях простого населения относительно России, то надо сделать небольшой экскурс в историю. Кот-д’Ивуар получил независимость от Франции в 1960 году, никакого отношения к странам соцлагеря не имел, поэтому мнение большинства людей о Советском Союзе основывалось на предрассудках и стереотипах западной пропаганды. На государственном уровне это вылилось в то, что первый президент Феликс Уфуэ-Буаньи добился своего поста во многом благодаря занятому откровенно прозападному курсу. А на бытовом – в то, что студенты, получавшие образование в Советском Союзе, испытывали тогда сложности при трудоустройстве у себя на родине. Сейчас все это в прошлом, но некоторые отголоски остались. Например, иногда мы сталкиваемся со сложностями при организации мероприятий. Так, на согласование одного из концертов, который мы проводили, ушло порядка трех месяцев. Очень благотворно на отношение к нашей стране влияют большие диаспоры из Мали и Буркина-Фасо – приграничных с Кот-д’Ивуаром стран. Они относятся к России с большой симпатией, о чем рассказывают коренным жителям, и тем самым формируют более привлекательный образ нашей страны.

Кстати, я не совсем согласна с тем, что в России мало известно о Кот-д’Ивуаре – здесь достаточно много наших соотечественников, и год от года их становится больше.

Как вы думаете, с чем связан их интерес к этой стране?

Ответ прост – прежде всего, бизнес. Собственно, я и сама сюда переехала вслед за мужем, который работает в иностранной компании. Российские организации заходят на местный рынок. Например, с 2018 года здесь успешно работают и занимают лидирующие позиции сервисы такси и доставки «Яндекс», который здесь называется Yango. Вокруг него формируется своя экосистема – например, другая российская компания предоставляет для «Яндекса» автопарк. Также постепенно наши соотечественники выходят на рынок какао-бобов, сейчас ведутся переговоры об их прямых поставках из Кот-д’Ивуара. Так что в России об этой стране, по меньшей мере, представителям бизнеса, известно достаточно много.

А что сегодня известно, в свою очередь, жителям Кот-д’Ивуара о России?

Все зависит от конкретного человека и уровня его образования. Например, в прошлом году мы участвовали в книжной ярмарке и рассказывали о русской литературе, переведенной на французский язык, он здесь государственный. С одной стороны, к нам проявили большой интерес, буквально засыпали вопросами. С другой – искренне удивлялись тому, что Пушкин, имея африканские корни, в России не был рабом. Также к ярмарке я подготовила подборку видеосюжетов о природе, о памятниках культуры, и для местных стало еще одним открытием то, что в России есть ислам. Получается, нашей страной интересуются, причем искренне, но знают не так много.

В частности, это связано с тем, что в Кот-д’Ивуаре до сих пор господствуют французские СМИ, которые представляют Россию очень однобоко. Но многие местные уже давно с большим недоверием относятся к западным источникам информации, все-таки здесь еще живы воспоминания о колониальном прошлом. Люди ищут альтернативные точки зрения на происходящее в мире, источники информации, но далеко не всегда им это удается. Поэтому одна из задач нашей ассоциации – доносить объективную правду, по крайней мере, о нашей стране.

Жителей разных стран привлекает разное «русское». Кому-то нравятся народные танцы, кому-то – песни, а кому-то – праздники. Что ближе всего из русской культуры именно жителям Кот-д’Ивуара?

Трудно ответить однозначно. Местные очень творческие люди, любят танцевать, петь. До такой степени, что даже католические богослужения – а это одна из основных религий в стране – здесь проводятся под песнопения и с танцами. Так что их привлекает все, что связано с музыкой. Приезд артистов из ГИТИСа был встречен с огромным интересом. Лучшие артисты Кот-д’Ивуара готовили совместные номера с мастерами из нашей страны, и они пользовались большим успехом, что подтверждают публикации в местных СМИ. В апреле мы снова ждем в гости артистов из ГИТИСа, которые примут участие в панафриканском фестивале MASA – Market for African Performing Arts. Это ежегодное мероприятие, которое проводится с 1990 года и проходит в Абиджане – втором по величине городе Кот-д’Ивуара. Изначально фестиваль задумывался для популяризации африканской культуры и вывода ее на международный уровень, но со временем его география расширилась, и в этом году в нем впервые примут участие наши соотечественники.

Расскажите о вашей ассоциации. Начнем с того, как расшифровывается ARUCI?

Association des russophones à Côte d’Ivoire, по-русски – Ассоциация русскоговорящих в Кот-д’Ивуаре. Наша организация была зарегистрирована как некоммерческая в Министерстве иностранных дел в 2019 году. Изначально в нее входило несколько человек, а сейчас – несколько сотен. У ARUCI три основные цели. Первая – объединение соотечественников и помощь в их адаптации в Кот-д’Ивуаре. Для этого мы проводим разные публичные мероприятия, отмечаем основные праздники – Масленицу, Пасху, Новый год. Много внимания уделяем работе с детьми.

Вторая цель – популяризация русского языка и культуры. В этом направлении развернута обширная деятельность: участвуем в местных культурных мероприятиях, буквально недавно привозили артистов из России, а также проводим курсы по изучению русского языка. В этом году они были рассчитаны на ознакомительный уровень – А1, но в перспективе мы планируем разработать многоступенчатую модель, которая позволит всем интересующимся освоить язык на достойном уровне.

Третья цель – помощь выпускникам российских вузов в поисках работы в Кот-д’Ивуаре. Мы создали базу данных, куда они могут добавить свои контакты и область профессиональных интересов. Полученную информацию мы передаем потенциальным работодателям, в том числе представителям российского бизнеса.

Находят ли ваши проекты поддержку со стороны российского бизнеса или некоммерческого сектора?

Время от времени мы получаем поддержку, в первую очередь в вопросах, связанных с проведением курсов по изучению русского языка. К примеру, российский инвестиционно-промышленный холдинг GS Group помог нам оборудовать компьютерный класс, где проводятся занятия и другие культурно-просветительские мероприятия. Помогает нам фонд «Русский мир», но он выдает «точечные» гранты, получить которые довольно сложно из-за большого количества бюрократических барьеров.

К сожалению, далеко не всегда удается найти финансирование. Именно поэтому неясно, удастся ли нам принять участие в книжной ярмарке в этом году. Мы очень хотим открыть кабинет России в университете Феликса Уфуэ-Буаньи – крупнейшем вузе страны. В его стенах уже есть кабинеты США, Китая, Японии, а нашей страны – нет. Мы достигли ряда договоренностей с представителями университета, но все упирается в нехватку средств.

А что требуется для оборудования такой аудитории?

Представители каждой страны оборудуют ее по своему усмотрению. Это может быть обычный языковой класс, а может быть полноценный культурный центр, в котором регулярно проводятся кинопоказы, конференции и другие мероприятия. Главное преимущество такого кабинета – выход на огромную молодежную аудиторию. Конечно, с ней можно работать и без специального кабинета, но факт его существования подчеркивает, что все инициативы признаны руководством института, и это повышает вес каждого мероприятия.

В организацию входят исключительно соотечественники или же к ARUCI может присоединиться каждый, кто так или иначе связан с Россией?

Напомню, мы называемся Ассоциация русскоговорящих, а значит, мы объединяем не обязательно только выходцев из России. В нашу организацию входят граждане Белоруссии, Казахстана, Туркменистана и других стран.

Конечно, это не закрытое объединение. Существуют группы в мессенджерах и социальных сетях, где публикуется информация о наших мероприятиях и предоставляется обратная связь по любым вопросам. При желании каждый может присоединиться к нашей работе. Все реализуется на добровольных началах – у нас нет никаких партийных билетов, членских значков и зарплат. Исключение – проекты, которые мы запустили совместно с партнерами. Например, с Институтом русского языка имени Пушкина и фондом «Русский мир» мы проводим онлайн-курсы по изучению языка, и преподаватель получает зарплату. Также по программе «Российский учитель за рубежом» в Кот-д’Иуваре работает специалист из Ярославского педагогического университета. Отмечу, что такая вовлеченность российской стороны не осталась без внимания и вызвала позитивные перемены: Министерство образования Республики в этом году одобрило включение русского языка в обязательную программу одного из местных вузов, для чего сейчас создается профильный факультет.

Известно, что русский язык будет также включен в перечень обязательных дисциплин в школе-партнере вашей ассоциации. Как вам удалось этого добиться?

Инициативу проявила сама школа. Все официально и согласовано с профильными ведомствами, сейчас идет кампания по набору в классы с обязательным изучением русского языка, выпускаются соответствующие рекламные буклеты. Мы же просто делали и делаем свою работу – проводим фестивали культуры для учеников и студентов, чтобы они побольше узнали о России, стараемся доброжелательно и с терпением относиться ко всем, даже не самым прилежным, учащимся. Важно, чтобы и у ребят, и у родителей складывалось о нас хорошее мнение, чтобы они к нам тянулись.

С чем связан интерес к изучению русского языка в Кот-д’Ивуаре?

По моим наблюдениям, многим в Кот-д’Ивуаре интересно разобраться, действительно ли правда то, что говорят о России, и можно ли ей доверять. В большой степени интерес связан также с перспективой получения квот на образование в нашей стране, которые предоставляет правительство. Дело в том, что в Кот-д’Ивуаре обучение доступно преимущественно на платной основе, а уровень жизни не настолько высок, чтобы каждый мог себе позволить устроить детей в вуз. Поэтому возможность отправиться в Россию и получить там специальность для многих становится путевкой в большую жизнь. Разумеется, знание языка дает преимущество при отборе. К тому же, даже если по квоте поступить не получится, платное образование в России все равно более доступно по сравнению с европейскими и тем более американскими вузами. Так что большинство молодых людей изучает русский язык для того, чтобы отправиться учиться к нам.

Какие, по-вашему, следует предпринять шаги, чтобы русский язык в Кот-д’Ивуаре и в целом в Африке стал пользовать бóльшей популярностью?

Мне кажется, главное – вселить уверенность в том, что Россия – это действительно надежный партнер, с которым можно сотрудничать в самых разных областях. Создать такие условия, при которых люди, изучающие русский язык, смогли бы гарантированно найти работу. Молодежи нужны перспективы и уверенность в своем выборе. Почему, например, английский на протяжении десятилетий остается вне конкуренции? Ответ прост: США смогли создать образ богатой страны, которой есть, что дать каждому. В действительности же для большинства Америка может оказаться совсем не такой, но образ существует – и в него верят. Если Россия сможет правильно презентовать себя, привести бизнес в разные регионы мира, основать совместные компании, дать людям возможности, буквально донести послание: «Изучайте русский язык, и вы будете в нашей команде», – тогда африканцы, и не только они, потянутся к нам активнее.

Текст: Игнат Матейкин

Фото: архив Ольги Травир, AURUCI
*Деятельность компании Meta Platforms Inc. запрещена в Российской Федерации