При этом значимость творческих инициатив необязательно должна определяться исключительно художественной ценностью созданного продукта, а, например, тем, как они повышают качество жизни или влияют на решение социальных проблем в самом широком смысле. Общий язык искусства помогает поддерживать профессиональные и человеческие контакты между странами даже тогда, когда возможности для международного сотрудничества сокращаются – и именно такая установка лежит в основе деятельности АНО поддержки творческих инициатив «О.К.Н.О.» и Ассоциации искусств «Калабала».

 В интервью РГМ.Журналу соучредитель и соруководитель этих организаций Илсия Садриева рассказала о том, как творческие инициативы меняют социальную архитектуру города, насколько расширился диапазон креативных профессий и о новых жанрах в театральном искусстве, призванных и развлекать, и помогать.

Илсия, как вы пришли к идее создать организацию, которая занимается поддержкой творческих инициатив? С чего все начиналось?

Вся моя жизнь связана с творчеством. Я профессиональная виолончелистка, работала в Мурманской областной филармонии солистом оркестра. Затем жизненный путь привел меня в Казань, где я долгое время руководила детской музыкальной школой. К идее создать автономную некоммерческую организацию я пришла вместе с моим старшим братом, альтистом Рамилем Садриевым, и его супругой, пианисткой Лилией Садриевой. Тогда каждый из нас занимал руководящие должности в государственных и муниципальных учреждениях, и в какой-то момент мы поняли, что создание собственного объединения позволит заниматься масштабными проектами, привлекать финансирование и транслировать те смыслы, которые мы вкладываем в творческие инициативы.

Название нашей первой организации – «О.К.Н.О.» – расшифровывается как «Образование и Культура: Новации и Открытия», ее задача – передавать через творчество гуманитарный посыл. Мы создали платформу смыслов, которая позволяет посредством культурных проектов смотреть на мир в более позитивном ключе. Вскоре к нам присоединился мой младший брат Алмаз Садриев, и уже вместе с ним была создана Ассоциация искусств «Калабала». Она выпускает эксклюзивные спектакли, рассчитанные на самых маленьких зрителей, что называется, категория 0+. При этом каждый из четверых, имея за плечами большой опыт и зная, как работает отрасль, параллельно руководит или выступает экспертом в ряде других некоммерческих проектов.

Какое значение вы вкладываете в понятие «творческая инициатива»?

Для меня творческая инициатива – это один из элементов социальной архитектуры, который помогает выявить и исправить ту или иную проблемную зону. Проиллюстрирую примером. В Республике Татарстан есть город Альметьевск, который активно развивается при большой поддержке компании «Татнефть»: создается комфортная среда, улучшается инфраструктура. Словом, все делается для того, чтобы люди чувствовали себя там комфортно и не хотели уезжать. Но одна важная ниша осталась незакрытой: в Альметьевске есть музыкальные школы, музыкальное училище, но нет высшего учебного заведения, где абитуриенты могли бы продолжить свое обучение. Как следствие, они уезжают в крупные города – Казань, Самару, Санкт-Петербург, Москву. Проблема в том, что после получения высшего профессионального образования ребята не возвращаются домой, поскольку в Альметьевске им просто негде применять свои музыкальные навыки. Проанализировав ситуацию, наша организация создала Молодежный симфонический оркестр «Нота». В дальнейшем мы надеемся организовать большой профессиональный оркестр и дать возможность ребятам реализоваться там, где они родились и выросли.

Какие виды деятельности вы относите к творческим, а какие все же исключаете? С музыкой все понятно, а вот как быть, например, с журналистикой или педагогикой?

Они тоже относятся к творческой деятельности. Существует закон «О развитии креативных (творческих) индустрий в Российской Федерации», где приводится определение, что такое креативная индустрия – и журналистика с педагогикой ему в полной мере соответствуют. Например, по закону к креативным кластерам относится все, что связано с инфраструктурой, которая создает условия для развития креативных индустрий, – это и киностудии, и дизайнерские площадки, и музеи, и библиотеки. В массовом сознании еще живо стереотипное восприятие библиотек как мест книговыдачи и книгохранения. Но в действительности сегодня они уже стали активными игроками рынка творческих индустрий. В библиотеках работают не только библиотекари, но и филологи, в том числе с педагогическим образованием, дизайнеры, маркетологи, представители IT-сферы. Они проводят различные мероприятия и помогают расширять аудиторию библиотеки, то есть участвуют в реализации творческих инициатив. И журналист, конечно, тоже представитель творческой индустрии, ведь чтобы интересно рассказать о чем бы то ни было, нужно не только мастерство, но и талант. Вообще, с моей точки зрения, к творческим инициативам следует относить любые виды деятельности, которые при помощи креативных инструментов меняют жизнь горожан к лучшему.

В России регулярно проводятся форумы и недели креативных индустрий, участвует ли в них «О.К.Н.О.»?

Мы не только участвуем, но и занимаемся их организацией. «О.К.Н.О.» дважды – в 2023 и 2024 годах – проводила в Альметьевске Всероссийский форум креативных индустрий Almet Creative Days, где ведущие эксперты рассказывали участникам о том, что такое креативные индустрии, о проектной деятельности в этой сфере, об инструментах по выводу инициатив на самоокупаемость и так далее. В 2025 году наша организация приняла участие в проведении двух треков форума «Российская креативная неделя. Город» в Альметьевске, а генеральный директор «О.К.Н.О» Лилия Садриева и соучредитель организации Рамиль Садриев выступали экспертами и модераторами панельных дискуссий. В этом же году компания «Татнефть» с проектом развития Альметьевска стала победителем Российской национальной премии в области креативных индустрий в номинации «Креативный город». Иными словами, от небольшой локальной истории нам удалось перейти на более высокий уровень. Вообще сегодня многие регионы проводят креативные недели, и у них действительно большой потенциал. Уверена, что такого рода инициативы обязательно приведут к качественным изменениям в жизни общества.

Еще одно ваше детище – это Ассоциация искусств «Калабала». Уверен, чаще всего разговор о ней начинается с вопроса, что зашифровано в таком необычном названии.

Наша основная целевая аудитория – дети до трех лет, и название ассоциации позаимствовано из их собственного языка. Малыши, которые еще не умеют четко формулировать и объяснять свое восприятия мира, «калабалакают» – пользуются собственным словообразованием, в том числе и на наших спектаклях. Мы хотели дать проекту теплое, ассоциативно понятное и при этом запоминающееся название, и, кажется, это удалось.

Важно отметить, что «Калабала» – единственная в России организация, которая состоит в международной ассоциации театров для самых маленьких зрителей Small Size. Алмаз Садриев, вдохновитель проекта, обучался у мировых режиссеров, изучал новые техники, участвовал в творческих лабораториях и разрабатывал механизмы, которые позволяют адаптировать полученные навыки для нашего культурного кода. Результатом стало создание ассоциации «Калабала».

Сейчас по понятным причинам сотрудничество сократилось, но не прекратилось полностью. Если в процессе работы у нас возникают те или иные вопросы, мы по-прежнему можем обратиться за консультацией к зарубежным коллегам. В целом, что касается развития сотрудничества, мы настроены оптимистично – просто сейчас наступила небольшая пауза. Тем не менее, культура всегда была и остается важным звеном международных отношений, и однажды настанет время, когда вновь запустятся совместные масштабные проекты.

«Калабала» стремится создавать и исследовать новые жанры и форматы сценического искусства. Неужели за тысячи лет существования театра еще не придумали все, что только можно придумать?

Безусловно, истоки театрального искусства уходят глубоко в прошлое, но пространство для развития остается всегда. Мы разрабатываем бессюжетные спектакли, которые не только понятны самым маленьким, но и способны долго удерживать их внимание, а для этого нужны особые техники и приемы. Конечно, слишком смело было бы утверждать, что инструменты, которые использует «Калабала», раньше не были известны: и приемы физической комедии, и клоунады, и соединение жанров, которыми мы пользуемся, – все это хорошо знакомо театральному миру. Новаторство заключается в сочетании этих приемов таким образом, чтобы спектакль был понятен нашей целевой аудитории. Инициатива оправдала себя: спектакли «Калабалы» понятны и нравятся малышам и их родителям. Более того, они эффективны при реабилитации детей с ограниченными возможностями здоровья и помогают социализироваться детям с ментальными нарушениями. Мы показываем наши постановки ребятам из коррекционных детских садов и реабилитационных центров, и медики подтверждают их благотворный эффект.

Насколько обширна география ваших проектов?

Как правило, вся Россия, в то же время часть инициатив имеет международный статус. Мы предлагаем интересные форматы, которые находят отклик. Спектакли, разработанные «Калабалой», входят в репертуар многих государственных театров, особенно хорошо дела обстоят в Ленинградской области. Там мы дважды получали субсидии от губернатора, что позволило поставить спектакли в коллаборации с местной региональной общественной культурно-просветительской организацией «Татарское культурное общество «Файда» (Польза)».

На международный уровень удалось подняться проекту, которым занимается «О.К.Н.О.», – это фестиваль «Притяжение Музыки». Его цель – знакомить жителей и гостей Альметьевска с музыкальной культурой разных стран. Фестиваль проходит ежегодно в течение мая при поддержке компании «Татнефть». В разное время в нем принимали участие солисты и музыкальные коллективы из Германии, Франции, Израиля, Италии, Испании, Бразилии, Турции, Сирии, Узбекистана.

В каком направлении планируете развивать свои проекты в дальнейшем?

Мы хотим развиваться в сторону междисциплинарного взаимодействия. Не разграничивать свою деятельность строго по направлениям, а объединять самые разные творческие инициативы. В этом отношении, мне кажется, очень полезным будет взаимодействие с библиотеками как с точками притяжения разных видов искусства. Они могут и должны стать еще одной платформой, объединяющей учреждения образования, культуры, НКО и бизнес. Работа в этом направлении прекрасно вписывается в нашу общую линию развития, которую мы связываем с междисциплинарностью, поддержкой творческих инициатив, поиском и сохранением наших общих смыслов.

Текст: Игнат Матейкин

Фото: архив Илсии Садриевой

В этом ключе показателен пример Александра Капанадзе – общественного деятеля из Грузии, прямо сейчас заканчивающего аспирантуру в России. И подобные истории не единичны, притом что в грузинском третьем секторе значительно более развито партнерство с западными странами, которое складывалось на протяжении многих лет. Тем интереснее и важнее современные инициативы, направленные на сближение между Россией и Грузией.

В интервью РГМ.Журналу руководитель неправительственной организации «Ертианад-1» Александр Капанадзе рассказал о трансформациях в сфере публичной дипломатии, о моделях работы западных и российских НКО, а также о том, как учеба в российском вузе помогает развитию организации в Грузии.

Александр, расскажите каким был ваш путь в некоммерческий сектор?

С 2005 года я работал как в частном, так и в государственном секторе, занимал различные управленческие должности. Работу совмещал с учебой и получил степень MBA – квалификацию в сфере управления, то есть собственный практический опыт дополнил теоретическими знаниями о современных технологиях управления. Со временем я пришел к пониманию, что по большому счету принципы эффективного управления универсальны и подходят как для бизнеса и госсектора, так и для общественной деятельности. Примерно тогда же я понял, что свои навыки хочу использовать не только для собственного профессионального развития, но и для пользы окружающему миру. Так появилась идея создания «Ертианад-1» – организации, через которую я мог бы применять свой опыт в общественно значимой сфере.

 «Ертианад-1» в переводе на русский значит «Вместе-1». Какой смысл вы вкладывали в это название?

 «Ертианад» можно перевести не только как «вместе», но и «объединившись». Для меня в этом слове заложена сама философия организации: разные люди, сообщества и культуры могут сохранять свою идентичность, но при этом находить точки соприкосновения и действовать сообща. Для меня «Ертианад» – это объединение, диалог и сотрудничество. Цифра «1» тоже не случайна и символизирует единство и общую цель, а также отправную точку – первый шаг, без которого не начинается ни один масштабный процесс. То есть «Ертианад-1» означает быть вместе и начинать с конкретного первого шага.

Вы – единственная в Грузии организация, занимающаяся наведением мостов между Грузией и Россией?

На бумаге – нет. В Грузии зарегистрировано несколько организаций, которые в качестве своей миссии заявляют работу на этом направлении. Но на практике, увы, дело редко доходит до осуществления действительно содержательных и полезных проектов. Поэтому та ниша, которую занимает «Ертианад-1», очень востребована. И, конечно, мы открыты для сотрудничества с объединениями, которые стараются налаживать связи между Россией и Грузией на деле, а не на уровне деклараций. Также мы рады взаимодействовать с организациями и фондами из России.

Некоммерческий сектор Грузии на протяжении многих лет получал серьезное финансирование от стран Запада. Это привело к тому, что масштабы деятельности и ресурсная база прозападных организаций гораздо больше, чем у тех объединений, которые заинтересованы в развитии сотрудничества с Россией. Поэтому нам нужно не только увеличивать количество общих мероприятий, но и налаживать системное взаимодействие, и чем быстрее, тем лучше.

Выходит, в Грузии западные НКО представлены значительно шире, чем российские?

Да, исторически сложилось так, что западное присутствие значительно шире. Вообще, зависимость грузинского некоммерческого сектора от иностранных инвестиций всегда была очень большой. Представьте, по статистике, около 95% бюджета общественных организаций формировалось международными грантами, подавляющее большинство которых поступало как раз из западных стран. На протяжении долгих лет они системно развивали в Грузии сеть образовательных, экспертных и региональных проектов, инвестируя в них крупные суммы.

Сейчас по объему финансирования Россия не может составить конкуренцию западным коллегам, но у нее традиционно другой подход. Вместо денежных вливаний российские организации, в первую очередь Россотрудничество и Фонд Горчакова, предлагают уже готовые образовательные программы, помощь в проведении мероприятий и другую техническую и организационную поддержку. Так что на территории Грузии, можно сказать, сосуществуют разные модели работы с общественным сектором.

Насколько сложно основать некоммерческую организацию в Грузии? С какими подводными камнями приходится сталкиваться?

С юридической точки зрения совсем не сложно. Процедура вполне понятная: нужно подготовить учредительные документы, сформулировать цели организации и зарегистрировать ее – вот и все. Основные сложности начинаются после регистрации.

Законодательство Грузии содержит несколько положений, которые серьезно ограничивают местным фондам и государственным структурам возможность финансировать те или иные программы. На первых порах молодая организация может рассчитывать преимущественно на грантовую систему и международные источники финансирования.

На выходе получается замкнутый круг: для того, чтобы получить средства, нужно иметь опыт реализации проектов и подтвержденную репутацию – в то же время для того, чтобы получить этот опыт, нужны деньги для проведения тех или иных программ. Иностранным донорам тоже нужно время, чтобы познакомиться с организацией и убедиться в ее профессионализме. Вырваться из этого круга – задача куда более сложная, чем регистрация объединения. Со всем этим я столкнулся на личном опыте при создании «Ертианад-1».

Главная проблема многих российских НКО – нехватка финансов. Выходит, в Грузии похожая ситуация?

Да. Ведь такой большой процент иностранных источников финансирования во многом и объясняется тем, что некоммерческие организации не могут найти внутренние источники в необходимом количестве. Причем проблема связана не только с объемом средств, но и с их устойчивостью: многие объединения работают за счет проектных грантов, а между проектами часто возникают финансовые разрывы. Все это, разумеется, негативно влияет на возможности долгосрочного планирования, формирования постоянных команд и развитие собственного потенциала. Так что главная задача, которая стоит перед грузинским некоммерческим сектором сегодня, – это диверсификация источников финансирования, чтобы гранты сочетались с частными пожертвованиями, инвестициями бизнес-партнеров и так далее. Только тогда организации смогут обрести устойчивость.

На ваш взгляд, некоммерческий сектор в Грузии сегодня находится в активной стадии развития или, может быть, заметны признаки его стагнации?

Состояние некоммерческого сектора в Грузии сложно охарактеризовать четко и однозначно, он слишком неоднороден. Но термин «стагнация» точно не подходит –  достаточно, опять же, обратиться к цифрам. По данным Национальной службы статистики Грузии, в июле 2026 на территории страны существовало 34 тысячи некоммерческих юридических лиц, и около 3,6 тысяч из них были активными. Это немало для такого небольшого государства.

Также статистика показывает стабильный рост производства некоммерческими организациями товаров и услуг. Однако при этом внутри самого сектора происходят серьезные изменения. Организации, особенно работающие в правозащитной сфере, сталкиваются с сокращением доступных ресурсов и, как следствие, со снижением возможностей продолжать свою деятельность. Большое влияние на некоммерческий сектор оказал принятый в 2024 году закон «О прозрачности иностранного влияния», который предусматривает серьезный финансовый мониторинг для организаций, бюджет которых более, чем на 20% формируется из иностранных источников. Так что сегодняшнее положение дел – это, конечно, не стагнация, а скорее трансформация и расслоение сектора. Одна его часть продолжает развиваться, а другая сталкивается с новыми для себя вызовами.

Задача «Ертианад-1» – развитие гуманитарных и образовательных инициатив, а также грузино-российских отношений. Расскажите конкретнее о шагах, которые предпринимаются для решения каждой из этих задач.

Начну с гуманитарных инициатив. Это культурные мероприятия, общественные дискуссии, молодежные проекты и другие форматы, которые помогают людям взаимодействовать и лучше понимать друг друга.

Блок нашей деятельности, посвященный образованию, в первую очередь рассчитан на молодежь. Именно молодые люди во многом формируют общественную повестку, а в перспективе будут определять и сам вектор развития своих стран. Поэтому для меня принципиально важно, чтобы уже сегодня между молодежью разных стран складывались здоровые отношения, основанные на взаимном уважении, сотрудничестве и учете интересов друг друга. Мы стараемся работать с молодежью в регионах. Часто за пределами крупных городов молодые люди имеют меньше возможностей для системного диалога и обмена мнениями, и мы хотим этот пробел восполнить. Я твердо уверен, что именно такие проекты должны лежать в основе позитивного взаимодействия между странами.

Третье направление – развитие грузино-российских отношений. Для меня оно стоит особняком, потому что я, будучи руководителем грузинской организации, учусь в аспирантуре в России. Это дает прекрасные возможности для развития сотрудничества с российскими академическими и общественными кругами, позволяет налаживать контакты и создавать новые площадки для диалога.

Одно из недавних мероприятий организации было посвящено теме «Перспективы отношений Грузии и России в условиях формирования нового глобального многополярного мира». Что собой представляет многополярный мир в вашем понимании?

В моем понимании многополярный мир – это международная система, в которой нет одного-единственного центра, определяющего правила направления развития. Напротив, существует несколько центров влияния, каждый из которых имеет собственные интересы, ресурсы и представление о будущем. В такой модели особенно важна способность государств учитывать приоритеты друг друга, искать точки соприкосновения и выстраивать взаимовыгодное сотрудничество. На конференции мы рассматривали перспективы грузино-российских отношений в таком мире. Выводы, к которым пришли участники, вселяют оптимизм: по мнению большинства, несмотря на существующие сложности и разногласия, пространства для взаимодействия по-прежнему достаточно, а для расширения этого пространства чрезвычайно важны культурные и образовательные связи между обществами.

История взаимоотношений России и Грузии знает и оттепели, и резкие похолодания. С вашей точки зрения, сегодня между Россией и Грузией скорее оттепель или продолжается похолодание?

Россию и Грузию объединяют исторические, географические, культурные и духовные связи, которые формировались столетиями – и этот фундамент гораздо прочнее тех разногласий, с которыми мы сталкиваемся. Опять же, подтверждением тому служат цифры. Товарооборот между нашими странами за четыре годы вырос на 68%, и это серьезный показатель. Вместе с этим Россия по-прежнему остается одним из основных направлений поездок для грузин, а значит, на деле взаимодействие между народами не прерывается. Для меня это особенно важно, ведь отношения между странами – это не только дипломатические заявления и экономические показатели, но и реальные связи между людьми. Так что я считаю, что сейчас наступает период оттепели, и важно эту позитивную динамику подпитывать через гуманитарное сотрудничество.

Текст: Игнат Матейкин

Фото: Александр Капанадзе

Решение таких задач в свою очередь напрямую завязано на публичной дипломатии, а степень ее успешности становится индикатором реального состояния отношений между странами. По наблюдениям сотрудников центра «Белый Слон», прогресс в деле сближения народов однозначно есть. Наглядное тому подтверждение – стремление бизнеса к развитию сотрудничества как логическому продолжению культурного и научного взаимодействия.

В интервью РГМ.Журналу руководитель культурного сектора Тамбовского центра сотрудничества со странами Азии «Белый Слон» Татьяна Кребс рассказала о преодолении культурных барьеров, факторах роста интереса бизнеса к работе организации, а также сравнила подход индийцев и китайцев к налаживанию контактов с Россией.

Как и всё в Азии, слон – это животное, имеющее важное символическое значение. Какие смыслы вкладывали в название организации вы – и оправдывает ли оно себя?

Полностью оправдывает. Наш символ вызывает у людей улыбку, а значит, симпатию к тому, что мы делаем. К выбору названия мы подходили очень тщательно. Конечно, азиатские страны имеют много общего, но и различий у них тоже хватает, в том числе и в интерпретации символов. Поэтому мы старались выбрать такой образ, который вызывает положительные ассоциации у всех без исключения – и таким оказался белый слон.

В Таиланде он олицетворяет королевскую власть, а новорожденный белый слоненок сразу же переходит в собственность королевской семьи. В индуистской мифологии есть понятие вахана – ездовое животное; ваханой верховного божества Индры был как раз белый слон по имени Айравата. В буддизме у царя Чакравартина имелся ряд определенных атрибутов власти: колесо-сокровище, визирь-сокровище, конь-сокровище и слон-сокровище, который тоже белый, — всего семь таких сокровищ. У этого слона много потрясающих качеств, например, способность перемещаться в любую точку вселенной, побеждать врагов и так далее. В Южной Индии почитается бог Муруган, который разъяснил своему отцу Шиве значение священного слова Ом, от вибрации которого, как считается, произошла вселенная. За мудрость Индра подарил Муругану свою вахану — белого слона. Интересно, что вахана этого бога – павлин, и практически во всех храмах он изображен с этой птицей. Однако в храме, посвященном разъяснению слога Ом в Тамилнаде, в качестве ваханы Муругана изображён белый слон. Если же обратиться к китайской культуре, слово «слон» (сян) созвучно слову «министр» (сян). Такие созвучия китайцы очень ценят.

А вот в английском языке словосочетание white elephant – белый слон – используют, когда говорят о чем-то очень дорогом и бесполезном. Дело в том, что в колониальный период азиатские правители дарили белых слонов англичанам, и те совершенно не понимали, что с ними делать: содержать их было очень дорого. Но мы сотрудничаем как раз с азиатскими странами, поэтому такая коннотация нас не смущает. В конце концов, когда запуск нашей организации находился на стадии согласования с Минюстом, в Мьянме родился белый слоненок. Это очень редкое событие, оно широко освещалось в СМИ, и мы сочли его добрым знаком.

Вы заявили о готовности сотрудничать со всеми странами Азии – региона многогранного, с множеством разных укладов и культур, зачастую совершенно экзотических для россиян. Неужели вам действительно удалось наладить контакт с представителями каждой азиатской страны или есть исключения?

Конечно, Азия – это огромный регион, и объять его целиком очень сложно. В нашем уставе прописан ряд принципов, по которым мы выбираем страны для развития сотрудничества и которые определяют границы нашей деятельности. Во-первых, мы работаем с азиатскими государствами дальнего зарубежья. То есть страны, которые ранее входили в СССР, не относятся к нашей целевой аудитории. Разумеется, это не означает, что мы закрыты для контактов – там у нас есть друзья, имеется опыт проведения совместных мероприятий и так далее. Во-вторых, мы не работаем с Арабским Востоком, так как для работы с исламскими странами нужен другой подход. Все остальные государства Азии нам интересны. Иногда мы шутим, что работаем с теми государствами, где водятся слоны. В первую очередь, это Индия и Китай. Причина проста – у нас в Тамбове учится и работает много выходцев из этих стран, а значит и запрос на выстраивание горизонтальных связей выше. Кроме того, у нас есть проекты, рассчитанные на развитие сотрудничества со Шри-Ланкой, Непалом и Мьянмой.

Чем «Белый Слон» выделяется в растущем ряду российских обществ и объединений, чьи интересны направлены на Восток?

Да, таких организаций действительно много, и их количество растет с каждым днем. Мы с радостью с ними сотрудничаем, принимаем участие в самых разных мероприятиях, будь то культурно-просветительские вечера или научно-практические конференции, всегда приглашаем коллег к себе в Тамбов.

Главное отличие «Белого Слона» – мы не ограничиваемся одной страной или одной темой. Существуют «Общество российско-китайской дружбы», «Общество «Россия–Япония» и так далее – они работают только с конкретным государством. А есть клубы по интересам, где изучают боевые искусства, каллиграфию, танцы… Для нас такая специализация не принципиальна, мы работаем по самому широкому профилю.

Также отличительной чертой «Белого Слона» можно считать нашу автономность. Создание организации – исключительно низовая инициатива, и мы, ее участники, можем самостоятельно определять повестку, у нас большая свобода действий. Мы не облечены особыми полномочиями, а просто занимаемся общественной дипломатией там, где она нужнее всего – на уровне таких же обычных людей, как и мы сами, или на уровне общественных организаций.

В чем, с вашей точки зрения, важность общественной дипломатии?

Представьте ситуацию: президенты подписывают важные и нужные договоры, задекларировали дружбу. Дальше исполнение договоренностей спускается на уровень профильных ведомств, оттуда передается региональным властям, те ищут, кому бы это поручить. Это всё очень формально: директива сверху, снизу отчет… Вот, например, решили: теперь надо дружить с китайцами! Но связи-то не выстроены, а человек по своей природе с недоверием относится ко всему незнакомому. Поэтому чтобы договоры, заключенные на высшем уровне, приводили к конкретным результатам, стороны нужно знакомить друг с другом. Нужно показывать, что, несмотря на огромные различия, у нас есть и много общего, а понять это можно только посредством живого диалога. Общественная дипломатия, горизонтальные связи подразумевают общение на равных, что становится залогом успешного преодоления культурных барьеров и фундаментом для плодотворного сотрудничества государств.

Какие шаги предпринимает ваша организация для преодоления культурных барьеров?

У нас есть несколько направлений деятельности. Первое и самое мощное – культурная дипломатия, знакомство с традициями разных стран. Например, проект «Шухуа», который посвящен китайской живописи и каллиграфии. Мы проводим мастер-классы, лекции и помогаем организовывать выставки. В частности, «Волшебные горы Китая» в Тамбове и «Под знаком бирюзового дракона» в Тамбове и Мичуринске. Мы приглашали художников – Наталью Егорову, ученицу Кун Линминя, прямого потомка Конфуция в 76-м поколении, и Анну Донченко, сотрудницу Института Китая и современной Азии Российской академии наук и члена Центрального правления «Общества российско-китайской дружбы».

Мы отмечаем национальные праздники Китая – Новый год, Праздник середины осени, День образования КНР и так далее; проводим литературные вечера и читаем китайскую классику. А один из самых успешных проектов – «Магия чая», в котором принимала участие китаянка, обучавшаяся чайному искусству у себя на родине. На протяжении нескольких месяцев мы проводили лекции, рассказывали о сортах чая, его истории − как заваривали этот напиток во времена правления разных династий, пробовали чаи разных сортов… К нам приходили люди разных возрастов, а впоследствии некоторые из них решили продолжить знакомство с культурой Поднебесной и записались на курсы по изучению китайского языка.

С культурой Индии мы знакомим через ежегодную программу «Намастэ, Бхарат». Мы слушаем национальную музыку, любуемся национальными танцами. Образовательный блок по своему объему редко уступает развлекательному. Например, в 2024-м, который был объявлен в России Годом семьи, мы знакомили нашу аудиторию с индийскими семейными традициями и особенностями церемонии бракосочетания, читали выдержки из классических текстов на древних языках. Каждую весну центр проводит день индийских танцев «Нартака» и мастер-классы. В прошлый раз мы знакомили зрителей с искусством абхинаи – танцевальной драмой, где сюжет раскрывается с помощью мимики, жестов и эмоций. С нами сотрудничают настоящие мастера – например, девушка, которая ранее у себя на родине преподавала искусство одного из самых сложных танцев Индии – бхаратанатьям.

Такие события очень важны, потому что позволяют общаться с представителями восточных стран на одном языке – языке культуры. Во время подготовки программ люди знакомятся, завязывают дружеские отношения и, соответственно, выстраиваются те самые горизонтальные связи.

Второе направление деятельности центра – исследовательское. В частности, мы изучаем историю Китая и его коммунистической партии. Большой проект посвящен нашему земляку Ивану Павловичу Минаеву, индологу XIX века, который изучал грамматику языка пали и тексты раннего буддизма. Он посетил Индию, когда та еще была британской колонией, Бирму – современную Мьянму, Шри-Ланку и Непал. Его имя и вклад в развитие научной индологии незаслуженно забыты, и мы это исправляем. Наши сотрудники ознакомились со всеми изданными дневниками ученого, на очереди – исследование неопубликованных материалов в архивах Санкт-Петербурга. Нам удалось восстановить карту маршрута его путешествий. Работа оказалась гораздо сложнее, чем мы полагали: за годы изменились топонимы, многие населенные пункты либо вовсе исчезли, либо были поглощены городами. Тем не менее мы справились. В будущем хотим повторить его маршрут и составить путеводитель.

Центр «Белый Слон» открыт к сотрудничеству со всеми организациями из стран, входящих в нашу целевую аудиторию. Например, к нам обращались представители Вэйхайского профессионального колледжа из Китая. Они проводили курсы «Китайский язык и трансграничная электронная коммерция», а мы по их запросу обеспечивали информационную поддержку.

Китай и Индия – страны, с которыми Россия уже сотрудничает по множеству направлений, в том числе и в рамках БРИКС, и стремится расширять взаимодействие на разных уровнях. Сопоставим ли взаимный интерес?

Это зависит от конкретной страны. Со стороны Китая наблюдается устойчивый и растущий интерес. Например, китайцы очень заинтересованы в том, чтобы в России учили их язык, сами инвестируют в совместные проекты по этому направлению. Они внимательно изучают наше советское прошлое, особенно причины распада СССР, чтобы не допустить подобного сценария у себя. Вообще, китайцы – очень прагматичная нация. Они прекрасно понимают, что добрососедские отношения гораздо выгоднее, чем соперничество, особенно если у стран настолько протяженная граница.

С Индией ситуация выглядит сложнее. Индийцы очень хорошо к нам относятся – впрочем, как и ко всем остальным. Большинство их проектов направлено не конкретно на развитие сотрудничества именно с Россией, а сразу с целым рядом стран. Яркий тому пример – культурные программы, организованные Индийским советом по культурным связям совместно с неправительственной организацией Routes2Roots и Открытым университетом имени Раджариши Тандона в Уттар-Прадеш. У них есть онлайн-занятия по танцам, живописи, музыке. но все они проводятся на хинди или английском. Другой пример: индийцы охотно приезжают к нам получать высшее образование, но те, кто решил связать свою жизнь с наукой, хотят продолжить обучение в Англии, где, с их точки зрения, учиться престижнее. Еще один важный показатель – в Индии очень мало вузов, где есть отдельная специальность «русский язык» на бакалавриате. Подытоживая: индийцы готовы с нами сотрудничать, но работа с россиянами не является для них приоритетным направлением. Впрочем, отмечу, что они с большой готовностью и интересом участвуют во всех проектах нашего центра.

Предположу, что в обозримом будущем аудитория центра «Белый Слон» будет только расширяться?

Я занимаюсь развитием отношений со странами азиатского региона уже 12 лет, и с уверенностью могу сказать, что интерес к сотрудничеству в последние годы растет в геометрической прогрессии. К нам стали чаще обращаться с запросами на изучение китайского языка. Заметно увеличилось число участников наших публичных мероприятий. Этому, конечно, способствует не только сближение между странами на высшем уровне, но и отмена виз: все больше наших соотечественников посещают Китай, влюбляются в него и хотят постичь его культуру.

Не менее важно и то, что наконец проснулся наш бизнес. Раньше эксперты из предпринимательской среды, к которым мы обращались, с опаской относились к перспективам сотрудничества с восточными странами. Их смущали вопросы, связанные с логистикой и, как следствие, с экономической эффективностью. Сейчас все наоборот: представители бизнеса сами приглашают нас для консультаций. Причем запросов стало так много, что в скором времени мы планируем запустить проект по содействию представителям бизнес-среды.

Как известно, спрос рождает предложение. Так, с просьбой помочь наладить бизнес-связи к нам обратились представители Казахстана. Да, мы не работаем со странами СНГ, но выступим как партнеры и поделимся своим опытом и связями. В конце концов, чем больше интерес к сотрудничеству, тем важнее становится публичная дипломатия. Поэтому мы продолжим заниматься проектами в области культуры, которые уже полюбились участникам и посетителям наших мероприятий.

Текст: Игнат Матейкин

Фото: Д. Кребс, К. Мёд, архив Центра «Белый Слон»

В интервью РГМ.Журналу режиссер Мария Андреева рассказала об особенностях своего творческого метода, об этике работы в разрушенных городских пространствах и итальянском неореализме как одном из художественных ориентиров проекта.

Мария, проект «Русский Ренессанс» – это ваш первый проект, посвященный гуманитарной, общественно значимой повестке?

Нет, далеко не первый. Меня всегда привлекали проекты, обращённые к человеку, истории и диалогу культур. Они были разными по форме, но в каждом из них мне было важно понять, как средствами искусства – через поэзию, актёрскую интонацию, музыку, композицию кадра – можно осмыслить исторические события.

Например, ранее я занималась арт-проектом «Нарекаци», посвящённом армянскому святому Григору Нарекаци. Его «Книга скорбных песнопений» занимает особое место в армянской культуре и по своей ценности практически сопоставляется с Библией. Участники проекта читали произведения Нарекаци на армянском и русском языках в значимых исторических пространствах и на фоне живописных пейзажей.

Другой проект – «Доктор Гааз», рассказывающий о выдающемся российском враче немецкого происхождения, жившем в XIX веке. Он посвятил свою жизнь облегчению участи заключённых, за что его прозвали святым доктором. Мой муж, композитор Алексей Сергунин, написал о Гаазе оперу, которая была поставлена в театре «Геликон-опера».

Ещё один проект – «Приключения иностранцев в России», которым я занималась совместно с общественным деятелем Викторией Рашиной. Мы приглашали в Россию иностранных блогеров, знакомили их с нашей культурой, городами и людьми, чтобы через личное общение и собственный опыт они могли преодолеть существующие стереотипы о России. Сейчас совместно с Викторией мы работаем над проектом «Женщины-герои».

Связаны ли как-то «Русский Ренессанс» и «Женщины-герои»?

Это два самостоятельных проекта, которые развиваются параллельно. «Русский Ренессанс» – цикл игровых киноновелл, а «Женщины-герои» – документальные фильмы-портреты. При этом их объединяет общий авторский подход: внимательное отношение к герою, интерес к тому, как человек проявляет себя в сложных обстоятельствах, и работа в реальных пространствах.

Цикл «Женщины-герои: Курск» мы снимали в местах, непосредственно связанных с жизнью наших героинь. И это неслучайно: для меня важно, чтобы пространство в фильме сохраняло документальную правду и становилось частью истории человека.

Идея «Русского Ренессанса» возникла в 2024 году, когда я возвращалась на машине из Крыма в Москву и по дороге впервые заехала в Мариуполь. Первое, что я увидела, – разрушенный завод «Азовсталь». Это зрелище не могло не потрясти. Знакомясь с Мариуполем, который тогда ещё хранил тяжёлые следы боевых действий, я встретила удивительных людей – добрых, жизнерадостных, открытых и отзывчивых. Меня поразил этот контраст: раненое пространство и люди, сохранившие внутреннюю силу и способность радоваться жизни. Тогда я почувствовала, что хочу запечатлеть увиденное в художественной форме и передать зрителю собственные переживания от этой встречи.

Тогда же родилось название «Русский Ренессанс». Во время моей первой поездки Мариуполь только начинал возрождаться, а сегодня заметно преобразился. Так, я стала свидетельницей не только его архитектурного обновления, но и внутреннего преображения – восстановления человеческих связей, веры, ценностей.

В названии проекта заключён и другой смысл. Я училась на операторском факультете ВГИКа у мастера Вадима Ивановича Юсова, а затем – в мастерской Владимира Ивановича Хотиненко в Академии кинематографического и театрального искусства Никиты Сергеевича Михалкова. Я воспринимаю кино прежде всего как искусство, в котором свет, цвет, композиция кадра, актёрская интонация, звук, музыка и монтажный ритм помогают раскрыть внутренний мир человека. Стараюсь продолжать то, чему учили меня мои мастера, и надеюсь, что «Русский Ренессанс» вносит вклад не только в сохранение исторической памяти, но и в развитие и возрождение современного российского киноискусства.

Чем мотивирована идея рассказывать о Донбассе не в документальной, а в художественной форме?

Мне близка игровая форма, потому что она позволяет соединить множество реальных судеб в одной истории и может долго жить, находя нового зрителя. Документальное кино позволяет зрителю соприкоснуться с событием – с подлинными свидетельствами, людьми и обстоятельствами. Игровое кино осмысляет тот же исторический опыт через драматургию, собирательный образ героя и актёрское воплощение.

При создании «Русского Ренессанса» я обращалась к традиции итальянского неореализма – художественного направления, с которым связаны имена Роберто Росселлини, Лукино Висконти и Витторио Де Сики. В фокусе их внимания была жизнь человека в послевоенной Европе, а съёмки часто проходили в реальных городских пространствах, разрушенных войной. При этом документальная фактура соединялась с художественной драматургией и актёрской игрой.

Мне очень близок такой киноязык, и работа с актерами важна не менее, чем визуальное решение. Во время съёмок мы много импровизировали. Когда актер находился в Москве, он представлял себе героя и обстоятельства одним образом, но, оказавшись непосредственно в Мариуполе или Авдеевке, понимал, что в действительности все гораздо сложнее, глубже и противоречивее, чем виделось из столицы. Пространство, атмосфера и общение с местными жителями меняли внутреннее состояние актёра, его пластику и интонацию. Мы наблюдали за повседневной жизнью и переносили найденные в ней детали в ткань фильма, сохраняя их контекст и смысл. Благодаря этому действия героя становились точнее и правдивее.

Одна из заявленных целей проекта – документировать реальные истории. Однако, когда речь идёт о сюжетах, которые не реконструированы, а только основаны на реальных событиях, остаётся большое пространство для авторской интерпретации. Как соотносятся вымысел и реальность в ваших фильмах?

Назвать точное процентное соотношение вымысла и реальности невозможно. Каждый герой – собирательный образ, рождённый из множества историй, наблюдений и впечатлений, полученных во время поездок по городам Донбасса и общения с местными жителями.

Например, в основе фильма «Друзья» лежат реальные события. У моего друга Франческо есть младший брат Алессандро, мать которого родом из Авдеевки. В 2022 году Алессандро потерял связь со своим другом, жившим в этом городе. Эта история перестала быть для нас только основой фильма: мы действительно пытались разыскать мальчика, однако поиски не дали результата. Постепенно частная история обрела более широкий смысл, и фильм «Друзья» стал посвящением всем пропавшим детям войны.

Мне важно опираться на реальную историю – биографию конкретного человека, даты и обстоятельства его жизни. Но для того, чтобы сохранить эмоциональную правду пережитого и донести её до зрителя, реальность необходимо художественно переосмыслить.

С какими сложностями вам пришлось столкнуться во время работы там, где совсем недавно велись боевые действия?

Одна из главных сложностей заключалась в том, что не все кинематографисты готовы работать там, где ещё недавно шли боевые действия. Некоторые мои друзья, актёры и операторы до сих пор отказываются туда ехать. Одних останавливают опасения за собственную безопасность, других – стереотип о том, что фильм, снятый в Донбассе, обязательно должен быть политическим или пропагандистским. Поэтому для меня было особенно важно собрать команду, которая понимала бы не только производственную, но и этическую задачу проекта.

Ещё одной серьёзной задачей стал поиск финансирования. Часть средств на создание фильма «Друзья» мы собрали через краудфандинговые платформы, другую часть предоставили частные спонсоры, разделявшие идею. Однако даже с этой поддержкой бюджет оставался весьма скромным по меркам профессионального кинопроизводства.

Большую поддержку оказали продюсеры, уже работавшие на этих территориях. Александр Калушкин помогал съёмочной техникой и решением производственных вопросов, а Андрей Кретов – организацией пиротехнических сцен для фильма «Друзья». Во многом именно благодаря профессиональной солидарности и личной вовлечённости этих людей проект удалось реализовать.

Насколько оправданы опасения за собственную безопасность при съёмках в ДНР?

Опасения оправданы: работа в таких местах требует особой ответственности. Мы проходили инструктаж, согласовывали съёмки с соответствующими службами, соблюдали установленные маршруты и старались минимизировать любые риски для группы. Во время съёмочного дня с пиротехническими сценами для фильма «Друзья» нам предоставили пожарную машину и автомобиль скорой помощи. Кроме того, в картине снимался ветеран боевых действий Дмитрий Погодин. Его боевой опыт, умение ориентироваться на местности и постоянное внимание к обстановке помогали группе чувствовать себя увереннее и действовать более собранно. Конечно, в отдельных обстоятельствах напряжение всё равно ощущалось. Когда мы снимали в Авдеевке, низко проходили вертолёты и была слышна работа ПВО. Это вызывало тревогу, но съёмки проходили организованно и по согласованному плану.

Насколько, по-вашему, уместны художественные съёмки в таких местах с этической точки зрения?

Всё зависит от художественной задачи и от того, что хочет выразить автор, обращаясь к этому пространству. Я снимаю в местах, сохранивших следы боевых действий, чтобы запечатлеть их как историческое свидетельство: города быстро восстанавливаются, и уже через несколько лет многие из этих пространств будут выглядеть совершенно иначе. При этом для меня важно не только само пространство, но и то, как оно запечатлевается в фильме. Я не стремлюсь эстетизировать разрушение или превращать чужую трагедию в выразительную декорацию. Важно бережно относиться к месту, к связанной с ним памяти. Руководствуясь этим, я стараюсь выстраивать каждый кадр, его композицию, световое и цветовое решение.

Меня интересует не война как зрелище, а то, как человек меняется в процессе исторических событий: через какие испытания проходит, как сохраняет способность любить, где для него пролегает граница между страхом и ответственностью, что помогает ему не сломаться и не потерять самого себя. Мне близка мысль Андрея Тарковского о кино как о запечатлённом времени. Камера способна сохранить не только внешний облик пространства, но и протекающее внутри него время – его ритм, атмосферу, эмоциональное состояние людей в конкретный исторический момент.

Расскажите о географии показов и реакции зрителей на ваши картины?

География наших показов очень широка – от Чукотки до Донбасса. Особенно живые и содержательные дискуссии возникают со школьниками: они задают простые, искренние и порой очень глубокие вопросы. Для меня важно, что возрастная маркировка фильмов позволяет показывать их детям и подросткам. Так они могут знакомиться с событиями в зоне СВО не только через документальные хроники, но и через художественное кино – через историю, героев, сопереживая им.

Фильмы получили экспертное заключение Института изучения детства, семьи и воспитания и рекомендованы для показа и обсуждения в рамках работы с детской и молодёжной аудиторией. Мы также надеемся, что в ближайшее время они станут доступны на национальной платформе детско-юношеского контента «Киносферум». Недавно фильмы «Русского Ренессанса» вышли в онлайн-кинотеатре Okko и теперь доступны широкому зрителю.

Когда ожидается завершение цикла «Русский Ренессанс»?

Во время съёмок первой киноновеллы в Донбассе я познакомилась со многими местными жителями и услышала истории, каждая из которых могла бы стать основой отдельного фильма. Сейчас при поддержке Президентского фонда культурных инициатив мы готовим ещё как минимум пять новелл. География расширится – съемки пройдут в Запорожской и Херсонской областях. Ориентировочно работа над ними завершится к маю 2027 года.

Сколько всего фильмов войдёт в «Русский Ренессанс», пока сказать трудно. Эта тема по-прежнему важна для меня, при этом я надеюсь, что следы разрушений будут постепенно исчезать, города восстановятся, и однажды цикл естественным образом придёт к своему завершению. В дальнейшем «Русский Ренессанс» может выйти за рамки кино и развиться в фестивальный или междисциплинарный формат, объединяющий кинематограф, музыку, литературу, театр и другие виды искусства.

И все же, если говорить о кино, на что планируете обратить свое внимание в дальнейшем?

Сейчас я готовлюсь к съёмкам документального цикла «Симфония времени», который будет создан при поддержке Института развития интернета. Это серия из четырёх фильмов о деятелях культуры Донбасса: музыкантах, ушедших на фронт и затем вернувшихся к своей профессии; актёрах Мариупольского драматического театра и танцевальных коллективах, а также о руководителях домов культуры, которые открывают двери для художников, музыкантов, артистов и зрителей и сохраняют культурную жизнь своих городов. Мне важно показать, как искусство помогает человеку сохранить внутреннюю опору, даёт силы и надежду на мирное будущее, а творчество становится созидательной силой, способной это будущее формировать.

В ближайшем будущем я хочу снять свой первый полнометражный художественный фильм о священнике. Заявка на его создание уже подана на грантовый конкурс. Надеюсь, впереди у меня будет ещё много картин о нашей стране, её людях, их внутренней силе и будущем.

Текст: Владимир Барачатов

Фото: архив Марии Андреевой

Социальная работа изменила привычный распорядок жизни: так, в августе 2024 года Виктория в числе первых общественников оказалась в Курске в момент вторжения войск противника на территорию области. Информации о том, что происходит в приграничье, практически не было – даже журналисты отказывались ехать туда из соображений безопасности. Нашей собеседнице удалось снять редкие кадры, которые попали в мировые блоги и СМИ, а также познакомиться с людьми, которые круглосуточно прилагали все возможные усилия, чтобы помочь вынужденным переселенцам. Большинство таких добровольцев составляли женщины, не уступавшие мужчинам в самообладании и отваге. Возникла идея снять о них фильм, и так появился еще один проект – «Женщины-герои».

В интервью РГМ.Журналу общественный деятель, руководитель автономной некоммерческой организации «Мама в праве» и автор медиапроекта «Женщины-герои» Виктория Рашина сравнила отечественное трудовое законодательство с мировой практикой, рассказала о том, что сегодня в России влияет на готовность к рождению ребенка, а что – сподвигает женщин отправляться в горячие точки.

Виктория, что вас побудило обратиться к общественной деятельности?

Все началось с детства. Мои родители – пассионарные люди, неравнодушные к чужим проблемам. В 1990-е годы они активно помогали детским домам – например, мы отвозили туда одежду, которую папа покупал на свои деньги. Мне повезло не только с родителями, но и с педагогами, которые помогли понять, насколько важно приносить пользу обществу и заботиться об окружающей среде. После школы я поступила в Московский государственный юридический университет имени Кутафина, и выбранная специальность определила мое будущее. Ко мне, как к юристу, часто обращались за помощью, и я начала воспринимать свою профессию как миссию.

Так сложилось, что я и две мои подруги стали мамами примерно в одно и то же время. Когда появились собственные дети, мы поняли, с каким количеством вызовов и проблем сталкивается женщина. Даже мы, к моменту появления детей уже высококвалифицированные юристы, твердо стоящие на ногах, неожиданно столкнулись с вопросами: куда идти, как вставать на учет, что нужно сделать для получения выплат и пособий? А уж если мы со своим опытом сталкиваемся с подобными трудностями, то каково женщинам, которые имеют самое общее представление о законах, нормах, работе различных органов? Осознав проблему, мы с подругами создали в социальных сетях канал, где просто делились своими наработками, публиковали понятные каждому инструкции, как и что делать, куда обращаться, а если есть необходимость – куда жаловаться.

Этот проект оказался невероятно востребованным: меньше, чем за год вокруг нашей платформы объединилось больше ста тысяч женщин – и это в 2015 году, когда алгоритмы соцсетей работали гораздо хуже, чем сегодня. Такой интерес побудил нас зарегистрировать некоммерческую организацию и начать работать на более профессиональном уровне. Мы стали привлекать волонтеров, создавать проекты, подавать заявки на конкурсы Фонда президентских грантов и уже пять раз получили от него поддержку.

Речь идет о проекте «Мама в праве»?

Да. Обратите внимание, на русском языке правильнее было бы назвать проект «Мама вправе», то есть это два слова, но мы решили немного обыграть смысл в соответствии с юридическим аспектом нашей инициативы, так появилось словосочетание «Мама в праве». Также важно понимать, что аудитория нашей организации не ограничена только женщинами: по мере того, как наш проект становился все популярнее, к нам стали обращаться и мужчины, и им мы тоже помогаем. К сожалению, ситуацию бывают разные и случается, что помощь нужна и одиноким отцам, и бабушкам, и дедушкам.

В каких именно случаях вы оказываете помощь?

Практически во всех ситуациях, когда родителям нужна юридическая поддержка. Сейчас мы сталкиваемся с большим количеством запросов, связанных с взысканием алиментов. Не буду говорить, кто оказывается неплательщиком, мама или папа, потому что по закону родители, которые проживают отдельно от детей, обязаны их содержать. Второй по популярности запрос связан с выплатой пособий, то есть с ситуациями, когда семьи по тем или иным причинам не могут получить государственную поддержку. Чаще это происходит из-за незнания родителями законов, но нередки случаи, когда органы, ответственные за назначение и выплату пособий, допускают ошибки. Мы помогаем собирать документы, обжаловать отказ и так далее. Большое внимание уделяем правовому просвещению. К сожалению, у многих сограждан низкая правовая грамотность. Мы объясняем, на что люди могут претендовать, даем четкие инструкции, по каким вопросам и куда именно им обращаться.

Самая деликатная категория дел, которыми мы занимаемся, связана с определением порядка общения детей и родителей в случае конфликта между взрослыми. Как показывает наша практика, очень часто случаются истории, когда родитель после расторжения брака или даже еще до факта развода увозит или прячет детей, а другой родитель вынужден их искать.

Достаточно ли, с вашей точки зрения, в России женщины защищены на институциональном уровне?

С какой стороны посмотреть. В России общество и государство налагают на женщин  много обязательств. За примером далеко ходить не нужно. Все мы слышим о демографическом кризисе и о том, что женщины должны больше рожать. Но ведь, кроме этого, она должна еще воспитывать детей, которых уже родила, в большинстве семей на ее плечи ложится домашняя работа – уборка, глажка, готовка, а многие еще должны и работать. В этом контексте нагрузка, с которой сталкивается женщина, ее обязанности несоизмеримы с теми правами, которые у нее есть.

На самом деле, в России очень хорошо развито трудовое законодательство. В нем предусмотрен отпуск по беременности, по родам и даже отпуск по уходу за ребенком. В последний, кстати, может уйти или мама, или папа – как в семье между собой решат. К тому же женщину не могут уволить только потому, что она беременна или потому, что у нее на руках малолетний ребенок; ей не могут установить испытательный срок, привлечь к сверхурочным работам.

Казалось бы, все хорошо. Но почему тогда женщины не рожают вовсе или ограничиваются одним ребенком? Как показал опрос, который мы проводили совместно с Народным фронтом, женщина готова рожать только тогда, когда чувствует уверенность в завтрашнем дне. И здесь все не так безоблачно, как хотелось бы. Например, когда мама уходит в отпуск по уходу за ребенком, ее доходы резко сокращаются, и их часто оказывается недостаточно для поддержания достойного уровня жизни. А если у женщины не сложились отношения, и она поднимает ребенка в одиночку, то тут пособия даже вместе с алиментами едва ли хватит. Если же произошло несчастье и она осталась вдовой, то, да, государство предусматривает пособие по потере кормильца – но оно мизерное. Получается, с точки зрения законов в России все в порядке, а вот непосредственно финансовой поддержки со стороны государства явно недостаточно, механизмы нужно дорабатывать.

В мире ситуация с поддержкой женщин лучше?

Наоборот, и на общем фоне Россия выглядит достойно. Очень часто приводят в пример Израиль с его соцпрограммами поддержки – но там нет таких длительных отпусков по уходу за ребенком, когда за тобой сохраняется рабочее место. Практически нигде в мире нет. Это наследие Советского Союза, и само слово «декрет», «декретный отпуск» нас отсылает к временам, когда так называли нормативно-правовые акты. Так что пока в Америке и Европе только набирали обороты феминистские движения, у нас усилиями Александры Коллонтай было сделано очень многое для защиты прав женщин и детей. К тому же у нас бесплатные детские сады, школы, медицина, перинатальные центры. Вообще для благополучной семьи упомянутые мной проблемы просто неактуальны. Но вот когда мы говорим о той задаче, которую государство ставит перед женщиной, то нам нужно больше прав и больше гарантий.

Помимо программ господдержки, в России существует большое количество благотворительных организаций, которые занимаются поддержкой мам и детей. Достаточно ли их усилий для того, чтобы женщина не осталась один на один со своими проблемами?

Ситуация не так однозначна, как может показаться на первый взгляд. Все эти организации действуют в рамках уставов и официальных документов, которые определяют целевые аудитории, с которыми они должны работать. А работают они, как правило, с людьми, находящимися в кризисной ситуации, – малоимущими, многодетными семьями, семьями с детьми-инвалидами и так далее. Однако нередко бывает так, что со сложностями сталкиваются и благополучные семьи.

Приведу злободневный пример. В дом попал беспилотник, квартира сгорела дотла. Формально семья, лишившаяся жилья, к целевой аудитории фонда не относится. Сам же фонд должен отчитываться, на что были направлены те или иные средства. В результате возникает юридическая нестыковка: де-факто человек нуждается в помощи, он оказался в уязвимом положении, но де-юре фонд не может его взять под опеку, так как формально он не относится к целевой аудитории.

К сожалению, такие нестыковки встречаются достаточно часто. Например, недавно в нашу организацию обратилась женщина, которая впервые в жизни столкнулась с домашним насилием. Так бывает. Благополучная московская семья, ничего не предвещало беды, но в двенадцать ночи женщина оказывается в дежурной части, в домашнем халате и с ребенком на руках. У «Мамы в праве» нет кризисных центров – мы оказываем только правовую помощь, но у нас есть памятка, куда обратиться в случае возникновения подобных ситуаций. Однако в кризисном центре ее отказались принять. Причина – в прописке. Женщина фактически живет в Москве, но зарегистрирована в Барнауле, а по уставу тот центр, в который она обратилась, может принимать только жителей столичного региона. Разумеется, женщина не осталась на улице – мы сами скинулись деньгами и за свой счет сняли ей номер в ближайшем отеле.

Конечно, замечательно, что в России существует большое количество кризисных центров и благотворительных организаций, которые помогают женщинам. Но, как видим, иногда возникают ситуации, когда родители могут рассчитывать только на помощь близких. Причем подобные случаи происходят и на институциональном уровне. В своей практике я столкнулась с историей, когда у многодетной семьи сгорела квартира. Мама обратилась в местную администрацию с просьбой выделить ей временное жилье. От органов опеки она получила не только отказ, но и напоминание, что родители самостоятельно несут ответственность и обязательства за обеспечение своих детей жильем. Если же временно такая возможность отсутствует, то детей можно направить в специализированное учреждение. Проще говоря, ей сказали: «Пока вы делаете ремонт, сдайте своих чад в детский дом». К счастью, такие случаи бывают очень редко и связаны в основном с человеческим фактором, когда конкретный сотрудник конкретного органа решает вопросы формально. В целом же, еще раз подчеркну, ситуация с поддержкой матерей в России держится на очень хорошем уровне.

Вы уделяете немало внимания не только женщинам, которые нуждаются в дополнительной поддержке, но и женщинам, которые сами готовы ее оказать и выступают опорой для ближних. Я имею в виду проект «Женщины-герои». Расскажите, с чего все начиналось?

Мне всегда была интересна сфера социальных медиа, сегодня это самый эффективный канал трансляции информации, смыслов. Если телевидение смотрят по большей части представители старшего поколения, то мы предпочитаем получать информацию из соцсетей и мессенджеров. Мне захотелось разобраться, как это работает, попробовать развиваться в этом направлении. Во время обучения в «Мастерской новых медиа» я задумалась над тем, что России сейчас нужны новые герои, современные и непридуманные. И таких рождают события, разворачивающиеся здесь и сейчас. В этом я убедилась на личном опыте. Сразу после вторжения ВСУ в Курскую область я поехала туда как волонтер. Никогда раньше мне не приходилось видеть так близко смерть и человеческое горе. Навсегда запомнила семью, которая спасалась на двух машинах. Одна доехала, а вторая – нет.

В здании курского цирка был развернут самый крупный штаб помощи и пункт временного размещения вынужденных переселенцев. На площади перед ним в течение нескольких месяцев яблоку было негде упасть: с раннего утра до позднего вечера люди стояли в очередях, чтобы получить помощь, здесь же разгружались фуры с гуманитаркой… И среди этого вавилонского столпотворения находились те, кто приводили хаос в систему. Тогда же мне довелось побывать в госпиталях, где женщины днем и ночью, позабыв про свои дела, помогали людям. Затем я попала в медпункты на линии боевого соприкосновения, где стабилизируют физиологическое состояние бойцов перед эвакуацией. И там трудились, спасали жизни молодые девчонки.

Поскольку я приехала с камерой – а на тот момент там было не так много журналистов, – друзья просили подснять для них материалы. Постепенно у меня скопилось много историй и интервью, в том числе с женщинами. Я поняла, что это и есть настоящие герои современности – и решила снять про них фильм. Ведь, с одной стороны, война – совершенно не женское дело, а с другой, огромное количество женщин вовлечено в волонтерскую гуманитарную деятельность. По официальной статистике Минобороны, больше тысячи женщин находится в зоне СВО, и многие из них отмечены государственными наградами. Например, уже после создания первого цикла «Женщин-героев» я познакомилась с Людмилой Болилая, военным медиком, Героем России. Она совершила настоящий подвиг – закрыла собой бойца. О ней я расскажу в своем втором документальном фильме.

Тогда как первый цикл был посвящен женщинам, так или иначе связанным с Курском и событиями в области, во следующем мы хотим рассказать про женщин из других регионов России. Сейчас снимаем сюжеты, которые будут объединены названием «Женщины-герои: война и мир». Это будут документально-художественные фильмы о женщинах, которые оставляют мирную жизнь и отправляются на войну, и о ветеранах боевых действий, которые, наоборот, возвращаются к мирной жизни. Многим, кто возвращается с фронта, нужна реабилитация, помощь в социализации, и женщины в этом отношении не исключение.

Меняется ли как-то жизнь ваших героинь после того, как вы рассказываете миру их истории?

Не могу сказать, что их жизни кардинально меняются. Другое дело, что вместе мы проживали важные жизненные этапы. Например, были съемки, в которых все пошло не по плану. Мы снимали сюжет о Елене Касимовой с позывным «Рысь» – военном медике, командире группы эвакуации раненых из Курского приграничья. Причем она не только помогала бойцам, но и оставалась единственным медицинским работником на несколько приграничных населенных пунктов.

К началу съемок мы уже знали, что ее младший сын пропал без вести и, как любая мать, Елена ждала его живым. Она гнала от себя плохие мысли, а мы старались не затрагивать эту тему. В последний съемочный день, когда уже ничего нельзя перенести, Елена звонит нам и говорит, что не сможет прийти на интервью: эвакуировали тело ее пропавшего без вести сына. Мы попросили разрешить нам быть с ней в этот момент, и женщина согласилась. Сняли весь процесс передачи тела, перевозки гроба, отпевания. После она все же решилась на запланированное интервью.

Спустя какое-то время на мой вопрос, почему она все-таки решила довести съемки до конца, Елена ответила, что сделала это в память о своем сыне. Во время самого интервью нам удалось донести до нее мысль, что ее сын – герой, как и она сама, спасающая жизни бойцов. Закрывшись от внешнего мира, отдавшись горю и уйдя со службы, она не исправит ничего. И Елена согласилась, сказав, что сын ей этого не простил бы. Конечно, нельзя сказать, что участие в нашем проекте изменило ее жизнь, но нам удалось ее поддержать, и это очень важно.

С другой героиней, добровольцем интернациональной бригады «Пятнашка» Маргаритой Киселевой, мы ездили в Крым в арт-кластер «Таврида» на учебную программу «СВОё кино». Программа направлена на создание кино- и медиапроектов, осмысляющих и сохраняющих личные истории очевидцев специальной военной операции. В результате  Маргарита создала проект документального фильма про иностранцев из Италии, Франции, Южной Америки, Балкан, которые приезжают в Россию, считая нашу страну своего рода ковчегом спасения. Выходит, мы помогли нашей героине реализоваться в мире кино.

Вообще с арт-кластером «Таврида» мы очень тесно сотрудничаем. Например, однажды я обратилась к коллегам с предложением провести совместную программу по реабилитации через творчество для героинь наших фильмов, для женщин военнослужащих, военкоров, волонтеров и добровольцев. Так появился трехдневный курс «Женщины-герои: опора на искусство». Арт-кластер стал для них местом творческой реабилитации – девчонки просто возвращались к себе, к своей женской природе, потому что, скажем честно, женщина на фронте все же перенимает некоторые мужские качества. Она становится более резкой, суровой, но сила-то женщины, прежде всего, в ее слабости. Эти несколько дней на берегу Черного моря в Крыму помогли нашим героиням восполнить жизненную энергию.

Женщины, которые вовлекаются в наш проект, сформировали свое собственное сообщество. Они дружат, созваниваются, ездят друг другу в гости. Проект развивается, и люди в нем развиваются уже без нашего участия. И это здорово.

Текст: Владимир Барачатов

Фото: архив Виктории Рашиной

На этом фоне тем более интересно взглянуть на то, как устроены и работают влиятельнейшие мировые организации, занимающиеся защитой детства. Например, Китайский фонд детей и подростков получает огромные инвестиции благодаря особенностям законодательства Поднебесной, а в сравнительно небогатой Бангладеш за счет частных инвестиций удалось создать организацию BRAC, чей штат насчитывает более 120 тысяч человек по всему миру.

В продолжение большой беседы с председателем Российского детского фонда Дмитрием Лихановым мы поговорили о том, как осуществляется координация в рамках Международной ассоциации детских фондов, об устройстве некоммерческого сектора Китая, а также о том, с какими трудностями сталкиваются дети в зоне вооруженного конфликта с Украиной и какие шаги предпринимает Российский детский фонд для их решения.

Поговорим о Международной ассоциации детских фондов – правопреемнице Советского детского фонда имени Ленина. Как происходит координация деятельности организаций, входящих в это объединение?

Скажу так: раньше было проще. С распадом Советского Союза перестали существовать и все его институты. Бросать же дело никто не хотел, поэтому было принято решение создать две общественные организации. О Российском фонде мы уже говорили. Однако на территории всех советских республик кроме Прибалтики работали наши отделения. Их-то мы и объединили в Международную ассоциацию детских фондов. Власти ряда новообразованных государств мнили себя вершителями судеб, в том числе, и судеб наших организаций: одни сразу прекратили поддержку, другие – со временем… Словом, всем фондам так или иначе нужны были деньги, а в 1990-х их и у нас самих не так, чтобы густо было. Крутились как могли. Например, к нам обратилось посольство Кыргызстана и Кыргызский детский фонд: в годы существования Советского союза издательство «Просвещение» печатало книги для слабовидящих детей, то есть для чтения методом Брайля. После распада СССР их выпуск прекратился, но ведь дети, которые нуждаются в такой литературе, никуда не делись. Получив такой запрос, мы смогли отправить во все школы для слабовидящих детей новые книжки. Заказать публикацию литературы на кыргызском языке мы не смогли, предоставили на русском, но это точно лучше, чем ничего.

Похоже складывалась история с детскими домами семейного типа. Такую форму устройства детей-сирот в приемные семьи разработал Альберт Анатольевич. Суть ее заключается в том, что взять нужно не менее пяти детей сразу, а не одного-двух, как обычно принято. Ни для кого не секрет что сейчас, особенно в депрессивных районах России, детей берут в приемные семьи для того, чтобы заработать. Как иногда шутил мой отец, некоторые семьи работают по принципу «откорма поросят»: тебе дают ребенка, ты его растишь, получая за это вознаграждение, а затем отдаешь обществу.

Усыновление ребенка само по себе – нравственный поступок, когда же ты берешь сразу много детей, то уровень осознания ответственности вообще кратно повышается. Конечно, дело не ограничивалось только приемом малышей в семью: такие родители получали особый статус, ставку директора детского дома с записью с трудовую книжку, со всеми пенсиями, отпускными и так далее. Хотя ведь понятно, что, когда воспитываешь столько ребятишек, отпусков не бывает. На пике в России насчитывалось около 500 детских домов семейного типа, потом законодательство Российской Федерации изменилось и, по сути, Минюст просто уничтожил такую форму. А вот в Беларуси и Украине такой институт не только сохранился, но и получил мощную государственную поддержку. Например, в Беларуси при создании такого типа детского дома выделяется в долгосрочную аренду участок земли с большим домом, который через 15 лет переходит в собственность усыновителям. На Украине этот институт тоже прижился, и в какой-то момент детских домов семейного типа там было чуть ли не больше, чем в России. Но, к сожалению, по понятным причинам, мы не знаем, как сейчас там обстоят дела. Мы хотели бы им помогать, но понимаем, что вероятнее всего это будет воспринято, как «рука Москвы». Тем не менее, Украинский детский фонд по-прежнему не выходит из нашей ассоциации, то есть де-юре остается с нами. Мы здесь никоим образом не давим – войны и боль проходят, а человеческие отношения остаются. Дай бог, и с нашими коллегами удастся возобновить сотрудничество.

Налажено ли у вас сотрудничество с детскими фондами, не входящими в международную ассоциацию?

Да. К примеру, до недавнего времени у нас были очень неплохие отношения с Китайским фондом детей и подростков. Это очень большая организация с гигантским бюджетом. Секрет ее успеха заключается в том, что в Поднебесной иначе устроен принцип работы благотворительных организаций. В отличие от России, где существуют тысячи небольших фондов, в Китае работают несколько крупных объединений, занимающихся конкретной повесткой. К тому же там существует положение, которое обязывает крупные иностранные коммерческие компании, прежде чем они получат право выйти на рынок, инвестировать в некоммерческие фонды. Все это позволяет решать действительно серьезные задачи.

С Китайским фондом детей и подростков мы взаимодействовали с 2015 года. Совсем недавно, со сменой руководства у наших коллег, связь конкретно с этой организацией прервалась, но это не мешает нам вести международные проекты в Китае. Так, в городе Сунъань за год проходят лечение и реабилитацию порядка 30-40 детей из России. Более того, сейчас там специально строится больница для российских пациентов. Отправкой детей на лечение в Китай мы занимаемся совместно с российским фондом «Победоносец».

Также у нас хорошие отношение с организацией BRAC. Название довольно необычное для нашего слуха, расшифровка аббревиатуры тоже не сразу наводит на параллели с детским фондом – Bangladesh Rural Advancement Committee – «Комитет по развитию сел в Бангладеш». Тем не менее, это самая большая благотворительная организация, которая решает проблему бедности, – ее штат насчитывает 120 тысяч человек по всему миру. Все они получают ежемесячную зарплату, у них есть свой банк. Мне довелось познакомиться с ее основателем – Фазле Хасаном Абедом. Так вот, он тратил на благотворительность миллиард долларов в год. Так как BRAC работал во многих странах, при встрече я ему предложил помочь и нашему Российскому детскому фонду. Но он ответил, что у нас дети не так уж и плохо живут и рассказал, что такое настоящая бедность, которую пытается уменьшить он: когда дети пухнут с голоду и падают на улицах замертво. Вот с его организацией мы активно сотрудничаем.

Какой из проектов Российского детского фонда особенно важен лично для вас?

Сейчас, на этом этапе жизни, самые важные для меня проекты – те, которые связаны с войной. Когда начался украинский конфликт, мы первыми из детских фондов пришли в зону военных действий. 4 апреля 2022 года мы привезли фуры с гуманитарной помощью, тогда с нами был еще Региональный общественный фонд имени Героя России Ахмата-Хаджи Кадырова. Он помогал взрослым, а мы – детям. Вот тогда своими глазами увидели весь ужас, который там царил, и тогда же поняли, что все это – надолго. Поэтому работу в зоне военных действий мы масштабировали. Тогда в первую очередь нужны были вода и детское питание, сейчас запросы уже другие. Проблем и сегодня очень много, но я считаю, что основных – две. Во-первых, острая нехватка детских врачей. Их нет, как сейчас говорят, от слова «совсем». Во-вторых, дети не могут получать качественное образование. Большинство школ работает в дистанционном режиме, особенно те, которые находятся ближе к линии фронта. Дети приходят в лучшем случае на 25 минут, получают задания и расходятся. Понятно, что это делается в целях обеспечения безопасности, но в результате на этих территориях растет целое поколение неграмотных людей.

Какие шаги предпринимает Российский детский фонд для решения этих проблем?

Например, недавно мы были в Перевальском районе. Там 5 000 детей, которыми занимаются всего два педиатра. Наше Оренбургское отделение привезло бригаду врачей, которая неделю обследовала этих ребятишек, остававшихся без внимания профильных специалистов уже несколько лет. Мы понимаем, что не можем оплатить работу врачей на постоянной основе в этих регионах – все-таки мы не Министерство здравоохранения ЛНР. Но вот такую точечную помощь оказывать можем – и это был уже наш третий десант.

В первый раз мы привезли врачей из Института микрохирургии глаза имени Федорова в Луганск в 2023 году. Они осмотрели 300 детей, назначили лечение, а некоторым позднее провели операции в Москве и Краснодаре. Во второй раз приезжала бригада из Воронежа в Лисичанск, и вот недавно, как я сказал, мы съездили в Перевальский район. Также по запросу Министерства образования и науки ЛНР мы оснастили все школы Луганска и Алчевска медицинскими кабинетами. Потратили на это 14 миллионов рублей и полгода работы.

Как организован процесс оказания помощи? Вы проявляете инициативу или к вам обращаются с просьбой посодействовать в том или ином вопросе?

Преимущественно обращаются к нам. Все начинается с устной просьбы, потом я прошу прислать официальный запрос. Далее мы проводим тщательную проверку обращения для того, чтобы избежать дублирования бюджетов. То есть, грубо говоря, проверяем, не получится ли так, что мы выделим средства, а обратившаяся сторона получит деньги на те же цели еще и из других источников. Это действительно один из ключевых моментов. Во время военных действий всегда много неразберихи, к тому же хватает прецедентов разграбления и присвоения гуманитарной помощи. Для нас это принципиальный момент – уверенность в том, что наша поддержка будет использована строго по целевому назначению.

Меняется ли специфика работы с детьми-сиротами с течением времени или же подходы остаются в основном те же, что были и в конце 1980-х?

Дети, конечно, стали другими. Они отличаются от тех, которые были 30-40 и даже 10 лет назад. Но во все времена мир детства нуждается в одном – в защите. В защите от взрослых. Дети не просят, чтобы их рожали, и если взрослые производят их на свет, то они несут перед ними ответственность. А взрослые устраивают войны, нищету, сегрегацию. И все это – этический дефолт взрослых перед миром детства. Поэтому им необходимо хотя бы частично отбросить амбиции, жадность, стремление к власти. Понятно, что этого никогда не будет, но чем реже мы будем проявлять эти постыдные качества, тем чище будет мир детства.

Базовые проблемы сегодня все те же. Если ребенок остался без семьи, а такое происходит все чаще, ему нужны опекуны. Отмечу, что я противник уничтожения системы детских домов. Мне кажется, такие инициативы идут от бедности государства, ведь содержать ребенка в детском доме дороже, чем в приемной семье. Далее: если дети болеют, их нужно лечить. Если инвалиды – реабилитировать. Если безграмотны – учить, а в случае необходимости – менять систему образования.

Так что дети меняются, а проблемы остаются, некоторые даже усугубляются. Конечно, военные действия не идут на пользу детям, особенно тем, которые находятся в зоне конфликта. Так что к существующим проблемам добавляются новые вызовы. И мы пытаемся с ними справляться.

Текст: Игнат Матейкин

Фото: архив Дмитрия Лиханова

Запрос сам по себе не нов. Даже в Советском Союзе, где, казалось бы, социальная поддержка населения вообще и незащищенных категорий в частности держалась на довольно высоком уровне, возникали вопросы, нуждающиеся в дополнительном  внимании общества. Тогда в конце 1980-х на волонтерских началах был учрежден Советский детский фонд имени Ленина. Объединение продолжает свою деятельность и сегодня, сменив в 1992 году название на Российский детский фонд. На протяжении почти сорокалетней истории организация последовательно работает над тем, чтобы как можно больше детей росли в безопасности и могли реализовать свое право на счастливое детство и достойное будущее.

В интервью РГМ.Журналу председатель Российского детского фонда Дмитрий Лиханов рассказал о том, насколько сложно было создать благотворительную организацию в советские годы, как усилиями фонда удалось снизить детскую смертность на огромные 18%, а также об основных принципах работы объединения, которые позволяют добиваться серьезных результатов.

Дмитрий, в свое время вы получили признание как журналист и писатель. Тем не менее, позже решили продолжить дело вашего отца, Альберта Анатольевича Лиханова, создавшего Советский детский фонд. Посещали вас сомнения при принятии решения, кардинально меняющего жизнь?

Конечно, сомнения были –  как раз потому, что я занимался другими делами. Так или иначе, с журналистикой я был связан с 16 лет: работал и в советской, и в перестроечной прессе, и застал упадок журналистики как таковой, в котором она пребывает до сих пор. Занимался и литературой. Первые пробы пера, на мой взгляд, получились не слишком удачными, но, начиная с нулевых, начал писать книги, за которые мне не стыдно. Тем не менее, я понимал, что журналистика не прокормит, если только не заниматься пиаром, а жить на деньги от одних литературных произведений тоже было очень сложно. Не один год я сотрудничал с фондом  в качестве волонтера, а в 2021-м Альберта Анатольевича не стало. Тогда я понял, что у меня просто нет морального права бросить то, чему он посвятил свою жизнь.

Насколько сложно было организовать фонд в те, уже далекие, советские годы?

Трудно ответить на этот вопрос однозначно. С одной стороны, конечно, сложно. С другой – то социалистическое общество было устроено совсем не так, как современное капиталистическое. Сейчас все основано на деньгах, и только они, к сожалению, имеют значение. А тогда первичной была идея, дело, которому люди отдавали себя без остатка. Деньги были вторичны. Собственно, создание Советского детского фонда имени Ленина – яркий тому пример.

Мой отец не любил, когда его называли «детским писателем», потому что писал он для отрочества – и, соответственно, его интересовало, как и чем живет его аудитория. Все началось в конце 1970-х. Они с мамой поехали в молодежный лагерь «Волгарь» на берегу Волги в Костромской области. Напротив базы, через реку, находился детский дом. Так как дело было зимой, перейти Волгу пешком не было проблемой, и мои родители вместе с приятелями решили туда наведаться. Увиденному они ужаснулись. Туалет – дырка в деревянном полу, откуда ветер заносит снег, одежды не хватает, игрушек практически нет, сами дети какие-то зачуханные, неухоженные… Словом, именно это посещение детского дома и стало, говоря современным языком, триггером для моих родителей, который повлиял на их дальнейшую судьбу.

Отец занимал должность главного редактора журнала «Смена». В те годы это было достаточно раскрученное издание для рабочей молодежи, которое выходило тиражом полтора миллиона экземпляров каждый месяц. Соответственно, у него имелись журналистские рычаги влияния. «Смена» публиковала очерки и репортажи на эту тему, отправляла запросы в различные инстанции и, в конце концов, так или иначе доносила до общественного сознания понимание, в каком положении находятся обездоленные дети в СССР

Ну, а затем он обратился к своему товарищу, который в те годы работал помощником Константина Устиновича Черненко — в те годы члена Политбюро ЦК КПСС. Помочь напрямую отцу он не мог, так как это не входило в круг его обязанностей, но пообещал передать информацию Черненко.. А вскоре умер генсек ЦК КПСС Андропов, и его место занял сам Черненко. Отец написал ему, тот успел откликнуться на письмо и признать существование проблемы, но умер раньше, чем успел предпринять конкретные действия.

Отец не сдавался. Он писал и Горбачеву, ставшему новым генеральным секретарем, и другим руководителям государства. В конце концов, ему удалось получить поддержку. В первую очередь от Николая Рыжкова, который тогда был премьер-министром СССР, и Гейдара Алиева, его заместителя. В результате было назначено заседание Политбюро ЦК КПСС, на котором рассмотрели вопрос о создании Советского детского фонда. Не все поддержали эту идею. Например, Александр Яковлев был против и говорил, что не нужно на радость врагам создавать ощущение, что в Советском Союзе дети в чем-то нуждаются. Тем не менее факты, которыми располагал мой отец, оказались достаточно убедительными.

В итоге в октябре 1987 года в колонном зале Дома Союзов в Москве при участии практически всей элиты советского общества состоялась учредительная конференция фонда. Так что в следующем году нашему фонду исполнится 40 лет. Хотя, отмечу, что первая организация с названием Советский детский фонд имени Ленина была создана еще в 1924-м для борьбы с беспризорничеством и детской нищетой после гражданской войны. Он был упразднен спустя десять лет, а мой отец фактически воссоздал его с сохранением названия.

Работы хватало с самого момента учреждения?

Не то слово. Только-только прогремела Чернобыльская катастрофа, а вскоре произошло землетрясение в Спитаке. Фонд опубликовал свой счет, он был очень короткий – «707», на который из любого отделения банка Советского Союза можно было прислать деньги. В те времена средств массовой информации было не так много, как сейчас, но благодаря этому телевидение, например, смотрели буквально всей страной. Никто не ожидал, что отклик будет настолько сильным. Стоило озвучить ту или иную существующую проблему, как люди тут же переводили подчас совсем небольшие деньги. Но со всего Союза, в котором на ту пору проживало почти 250 миллионов человек. Яркий тому пример – выступление отца в эфире программы «Время». Он обратился с призывом помочь отправить детей, пострадавших во время Чернобыльской катастрофы, на реабилитацию на Кубу и в страны Европы, и тут же откликнулись сотни тысяч людей. Продолжение этой истории еще более интересное. Альберт Анатольевич обратился со своей инициативой к Фиделю Кастро. Кубинский лидер распорядился бесплатно принять всех детей, а их было более десяти тысяч. Сейчас, конечно, такое невозможно. Два года назад я пробовал договориться с кубинскими властями об отправке к ним детей из Луганской и Донецкой областей, чтобы они немножко отдохнули от боевых действий, но мне озвучили совершенно неподъемные деньги.

В Спитак же отец отправился вместе с премьером Рыжковым. Прекрасно помню его воспоминания о том, как они грелись с секретарем местного райкома возле буржуйки посреди руин, как дыбилась земля — это люди копали могилы, чтобы похоронить близких, города стонали от человеческих криков…Тогда Фонд помогал родственникам отыскать своих близких. Удалось воссоединить 700 армянских семей.

Вообще, пусть я и знал обо всем, чем занимался отец, масштаб его проектов смог осознать гораздо позднее. Например, с 1989 по 1991 годы фонд совместно с Минздравом СССР направлял в регионы Средней Азии свои медицинские десанты. Каждый состоял из трех тысяч человек, которые работали на протяжении трех месяцев. Фонд оплачивал каждому врачу и участнику поездки командировку, проживание и все остальные расходы. В те годы в Средней Азии была ужасающая детская смертность, и нам удалось ее существенно снизить. Врачи проводили массовую вакцинацию, следили за качеством воды, соблюдением простых правил гигиены, проводили профилактические осмотры. Все это привело к тому, что в масштабе всего СССР детская смертность снизилась на 18%. Это действительно фантастический результат.

Секрет эффективности заключается в том, что и тогда, и сейчас фонд работает программно. То есть, мы разрабатываем программу, и если она утверждается правлением, начинаем методичную работу. Наши программы рассчитаны не на адресную разовую помощь, а на решение важных государственных проблем.

Например, при поддержке американского предпринимателя Курта Вейсхаупта в начале 1990-х мы запустили программу «Дар жизни». По ней тысячам детей сделали операции на открытом сердце, которые на тот момент в нашей стране еще не умели делать. Другой пример – программа «Фронтовые дети Чечни». Как и после любого вооруженного конфликта, обе чеченские войны оставили после себя большое количество детей-инвалидов, в том числе ампутантов – потерявших конечности. Отец собирал фотографии этих детей, описывал их истории, указывал фамилии, характер травм и отправлял в Государственную Думу. Но… Никто из наших слуг народа ни разу не откликнулся на его призывы помочь. Единственный человек, кто не остался равнодушен к чеченским детям, – легендарный Иосиф Кобзон. Нужно понимать, что помощь таким детям – это не разовое мероприятие, ведь они растут, а значит, и протезы нужно менять постоянно. И вот Кобзон на протяжении более десяти лет им помогал. Эти дети уже выросли. Однако стоит приехать в Чечню и поговорить с местными, сразу выясняется, что память об этой истории жива. Чеченцы до сих пор помнят этот гуманитарный акт Российского детского фонда.

В 1992 году Советский детский фонд имени Ленина был преобразован в Международную ассоциацию детских фондов и Российский детский фонд. Изменилось только название или же другим стал и подход к работе?

Начну с Российского детского фонда. У нас есть 66 отделений в регионах страны, каждое из них – отдельное юридическое лицо. Соответственно, они самостоятельны и в принятии решений, и в их реализации. Единственное условие – все должны работать по общему уставу. Все мы — одна общероссийская общественная структура. Так сложилось исторически.

С точки зрения эффективности отделения разные. Есть такие, которые нужно реанимировать, есть середнячки, а есть настоящие локомотивы, которые продвигают наше дело. Среди серьезных большое внимание заслуживает Челябинское отделение, которое вот уже более 30 лет возглавляет Вячеслав Николаевич Скворцов. Ранее он совмещал работу в фонде с должностью в заксобрании региона, и ему удалось подстроить интересы нашего объединения к местному законодательству. Теперь любая организация, которая хочет оказать помощь детям, должна действовать при нашем посредничестве. А так как в Челябинской области работает большое количество крупных предприятий, финансовый оборот у нашего отделения там действительно внушительный – под миллиард рублей ежегодно.

Разделены отделения фонда по типу нашего государственного устройства – на федеральные и окружные. Как раз Скворцов возглавляет отделение Уральского федерального округа и помогает остальным подтянуться к своему уровню. История совмещения госслужбы и работы в Российском детском фонде достаточно частая. К примеру, наше тюменское отделение долго возглавлял вице-губернатор, что помогало решать многие вопросы гораздо быстрее. В целом мы стремимся к союзу с представителями бизнеса и административными органами регионов, и когда такая синергия происходит, дела идут очень хорошо.

Деятельность фонда охватывает всю территорию Российской Федерации?

Нет, не всю. Одна из наших задач в обозримом будущем – крепче утвердиться на Дальнем Востоке. У нас есть отделения в Хабаровском крае, в Амурской области, Еврейской автономной области, Читинской области, Забайкальском крае, но нет на Сахалине, на Чукотке, в Магаданской области. Собственно, эти белые пятна мы хотим закрыть. Вряд ли получится в этом году, но в следующем, надеемся, сможем открыть свои отделения. Благо, у нас есть, на кого там опереться.

Текст: Игнат Матейкин

Фото: архив Д, Лиханова/https://premiya.detfond.org/

Вместе с тем именно на плечах массового персонала держится успешное функционирование целых отраслей экономики и комфорт повседневной жизни городов. В то время как большинство некоммерческих организаций и благотворительных фондов сосредоточены на помощи тем, чьи истории леденят сердце, – сиротам, людям с ограниченными возможностями здоровья, пострадавшим от военных действий или природных катаклизмов, – эти труженики, чьи права ущемляются часто и безнаказанно, остаются невидимыми. Очевидно, что их вклад в развитие общества заслуживает признания, а интересы – поддержки. Решением именно этой задачи занимаются сотрудники автономной некоммерческой организации «Люди труда».

В интервью РГМ.Журналу директор АНО «Люди труда» Анжелика Иванова рассказала о том, какие шаги следует предпринять для изменения отношения к массовому персоналу, о сложностях, с которыми сталкиваются трудовые мигранты в России и способах их преодоления, а также о проекте «Культурный мост».

Анжелика, расскажите, что вас привело в некоммерческий сектор?

В некоммерческий сектор я пришла из бизнеса. Так или иначе я давно сотрудничала с НКО и сначала помогала как волонтер. Первой организацией, с которой начала работать на постоянной основе, стал центр «Одухотворение». Мы занимались организацией танцевальных фестивалей для людей с ограниченными возможностями здоровья – ездили по российским регионам и ежегодно проводили большие финальные мероприятия в Москве. Изначально работа в «Одухотворении» была просто делом, которое меня устраивало: я занималась проектной деятельностью, то есть тем же, чем и в коммерческой сфере.

Вообще, если сравнивать работу в бизнесе и в НКО, то с технической точки зрения разницы в подходе нет. Однако есть серьезное отличие в конечной цели того или иного проекта, в его социальной значимости. И, конечно, в ресурсах. Работа в НКО требует умения решать задачи в условиях некоторой неопределенности, а иногда и непонимания, откуда брать деньги. Соответственно, требуется чуть больше гибкости. Но все это очень затягивает.

Вскоре я поняла, что не хочу возвращаться в бизнес, туда, где ценность работы исчисляется главным образом полученной прибылью, а не вкладом в развитие общества. В этом отношении моя история не уникальна. По моим наблюдениям, очень мало людей, поработав в некоммерческом секторе, возвращаются в бизнес. Да, бывает, совмещают, но полностью не уходят – раз попробовав, сложно отказаться от чувства сопричастности к действительно важным социальным изменениям. После работы в центре «Одухотворение» мне довелось посотрудничать с рядом других НКО, а в последние годы я целиком и полностью посвятила себя «Людям труда» и поддержке массового персонала.

Работников каких именно сфер вы относите к массовому персоналу?

Начну с того, что «массовый персонал» – профессиональный термин, который используется в сфере HR. А подразумевает это понятие совокупность сотрудников, которые выполняют работу, не требующую высокой квалификации. Это операторы производственных линий, курьеры, охранники, промоутеры, кассиры и так далее. В России к представителям массового персонала часто относятся скептически или неуважительно, а на самом деле именно они обеспечивают нормальное функционирование городов, бесперебойную работу как отдельных предприятий, так и целых отраслей, и комфорт нашей повседневной жизни.

На первый взгляд может показаться, что деятельность «Людей труда» отчасти похожа на работу профсоюзных объединений – или это не совсем так?

Не совсем так. Профсоюзы объединяют людей, связанных профессиональными интересами, представляют их в разговоре с работодателями и государством, защищают права. Безусловно, мы тоже выступаем за улучшение условий труда, повышение правовой грамотности работников и так далее. Но, во-первых, мы не членская организация и не представляем какую-то узкоспециализированную сферу. Наша аудитория – это в целом люди массовых и линейных профессий. Да, мы, как и многие профсоюзы, оказываем адресную помощь, проводим просветительские мероприятия и юридические консультации, но представительские обязанности в разговоре с работодателем вне нашей компетенции – и в этом существенная разница. Вместе с тем мы активно сотрудничаем с профсоюзами, их представители нередко поддерживают наши инициативы.

Правда ли, что представители массового персонала сталкиваются с нарушениями со стороны работодателей намного чаще, чем, условно, служащие среднего звена?

Массовый персонал рассматривается многими работодателями, как расходный ресурс, который не нужно беречь. На должности, не требующие высокой квалификации, можно быстро набрать сотрудников, а в случае текучки так же быстро заменить. Как следствие, бизнес мало заинтересован в сохранении и уж тем более обучении таких работников или их адаптации, если мы говорим о трудовых мигрантах. Но этот подход в корне неправильный, и его нужно менять, особенно, с учетом того, что в России вообще-то существует дефицит кадров.

Изменить ситуацию может улучшение условий труда. Вне зависимости от того, временная или постоянна это работа, необходимо соблюдать требования трудового законодательства и нормы безопасности, предоставлять работнику понятный график. Опять же, важно инвестировать в обучение – очевидно, что если вкладывать в развитие сотрудника, производительность его труда будет расти. В конце концов, нужно развивать мотивацию самих работников. Конечно, в первую очередь, я имею в виду достойную оплату труда, но не только ее – важна атмосфера в коллективе, системы поощрений. Но до тех пор, пока в глазах работодателя массовый персонал остается расходным ресурсом, добиться таких изменений очень сложно.

«Люди труда» пытаются повлиять на ситуацию?

Разумеется. Одна из наших главных целей как раз и заключается в изменении отношения к представителям массового персонала. Эта сфера действительно заслуживает большого внимания, ведь речь идет о миллионах людей. Мы стремимся запустить системные изменения, которые приведут и к улучшению условий труда, и к изменению общественного мнения, и к повышению самооценки самих представителей массового персонала.

Последний пункт важен не менее, чем предыдущие. Дело в том, что большинство сотрудников низовых должностей считает, что им не имеет смысла отстаивать свои права, потому что единственное, к чему это приведет, – это потеря работы. Поэтому большое внимание мы уделяем мероприятиям, направленным на повышение правовой и финансовой грамотности. Мы проводим бесплатные открытые вебинары, встречи с экспертами, тренинги по развитию мягких навыков. Все это помогает представителям массового персонала лучше адаптироваться в коллективе и уметь в случае необходимости отстаивать свои права. Также мы проводим просветительские мероприятия для работодателей, где рассказываем о том, что такое социально-ответственные практики, о важности и выгоде инвестиций в обучение сотрудников, о том, как все это помогает улучшить имидж компании и так далее. Мы уделяем особое внимание созданию таких площадок, на которых собираются все – представители бизнеса, контролирующих органов, массового персонала. Многие конфликты возникают из-за неспособности выстроить прямой диалог, а мы даем возможность его провести.

Как гласит известная поговорка, пока гром не грянет – мужик не перекрестится. Представители массового персонала начинают с вами сотрудничать, только столкнувшись со сложностями на работе, или же интересуются вашей деятельностью, даже если у них все хорошо?

По-разному. Действительно, чаще к нам обращаются те, кто столкнулся с какими-то проблемами. Другое дело, что люди, получившие от нас поддержку, становятся постоянными участниками наших просветительских мероприятий и приводят своих друзей и коллег. Также у нас есть программа поддержки на этапе трудоустройства, и те, кто ею пользуются, приходят к нам, не руководствуясь упомянутой поговоркой.

Я имею в виду в том числе трудовых мигрантов. Как бы у нас в обществе к ним ни относились, российская экономика нуждается в иностранной рабочей силе, особенно в таких отраслях, как строительство, сельское хозяйство, ЖКХ, сфера услуг. Все исследования это подтверждают, а в соответствии с утвержденной президентом «Концепцией государственной миграционной политики Российской Федерации на 2026-2030 годы», как минимум, до указанного года такая тенденция сохранится.

Сейчас существует большое количество государственных программ, направленных на контроль за трудовыми мигрантами и ужесточение мер против нелегальной миграции. Безусловно, все это оправданно. Однако я считаю, что вместе с этими шагами нужно параллельно запускать программы по адаптации и интеграции иностранных работников в российское общество. Многие мигранты, выросшие в другой культурной среде, банально не понимают местные традиции и бытовые нормы, а это ведет к конфликтным ситуациям. К тому же, далеко не все могут самостоятельно разобраться в сложной российской системе получения патентов, сдачи экзамена, оформления документов. В результате нередко люди, ехавшие к нам для того, чтобы честно трудиться, попадают в какую-то нелегальную зону.

Как раз для того, чтобы помочь мигрантам адаптироваться к жизни в нашей стране и устроиться на работу, мы недавно запустили проект «Культурный мост». Он направлен на обучение людей, которые только собираются приехать или недавно приехали в Россию. Мы объясняем юридические тонкости, связанные с оформлением документов, и рассказываем о российских традициях и нормах поведения.

Как человек, только собирающийся поехать работать в Россию, может узнать о вашем проекте?

Здесь большая роль возлагается на международное сотрудничество, на партнеров, которые заинтересованы в том, чтобы мы проводили такие просветительские мероприятия до того, как люди поедут в Россию. Именно для того, чтобы расширить список таких партнеров, я недавно презентовала наш проект на площадке «НКО без границ», где собираются представители некоммерческих организаций из большого количества стран.

Мы уже сотрудничали с Кыргызстаном – проводили серию вебинаров, посвященных и юридическим тонкостям, и нашим культурным особенностям. Они оказались очень востребованы. А после презентации проекта на площадке «НКО без границ», без сомнений, спрос на наши услуги увеличится – в мире существует большое количество объединений, которые фокусируются как раз на защите граждан своих стран, уже находящихся в России, и, конечно, они заинтересованы в том, чтобы как можно меньше их соотечественников попадало в неприятные истории.

Проект «Культурный мост» решает еще одну важную задачу. Ужесточение миграционных правил привело к тому, что Россию начали воспринимать, как страну, в которую вообще не стоит приезжать, потому что здесь очень сложно официально оформиться на работу, а вот попасть под какие-то рестрикции – очень легко. Такое мнение становится все более распространенным даже в странах СНГ. Мы же стараемся разрушить это активно укореняющееся предубеждение и предпринимаем все возможное для того, чтобы Россия на международном уровне и среди дружеских стран выглядела как достойный работодатель, который соблюдает все социальные гарантии и с уважением относится к людям, приезжающим с целью заработка.

Вы также работаете с иностранцами, которые уже приехали в Россию. Отличаются ли их запросы от запросов россиян?

В принципе, все представители массового персонала сталкиваются с одним комплексом проблем – другое дело, что иностранцы часто испытывают сложности еще и с правовым статусом. Постоянно меняющиеся миграционные правила просто ставят их в тупик. Поэтому с их стороны чаще звучат просьбы о юридической консультации, помощи в оформлении документов.

В целом иностранцы более уязвимы на бытовом уровне. Они не знают, как устроена наша система здравоохранения, не всегда понимают, к кому обратиться за той или иной помощью. К тому же, когда они уже приехали, им нужно получить патент и сдать экзамены на знание русского языка и истории. Процесс легализации занимает определенное время, а иностранцу нужно где-то жить и на что-то питаться. Нередко мигранты просто не могут правильно рассчитать свой бюджет в ожидании легального заработка и сталкиваются с финансовыми трудностями. Отмечу, что мы не оставляем без поддержки и тех мигрантов, которые по той или иной причине оказались в «серой зоне». Мы помогаем им выйти в легальное поле, консультируем, как правильно оформить документы в соответствии с нашим законодательством. Но, подчеркну, запрос о финансовой поддержке и юридической консультации существует и у граждан России, работающих в сфере массового персонала.

Удается ли помогать всем или иногда приходится отказывать?

Конечно, приходится отказывать. Наши финансовые возможности небезграничны и, например, адресную материальную помощь мы не можем оказать каждому обратившемуся. Поэтому есть четкие критерии отбора. В первую очередь, мы помогаем тем, кто находится в тяжелой жизненной ситуации, приоритет здесь у многодетных семей и матерей-одиночек. Когда же приходится отказать, мы обязательно объясняем причину и все равно не оставляем на произвол судьбы: предлагаем консультационную поддержку, подсказываем, куда еще можно обратиться. У нас для этого есть специальный сотрудник, он собирает информацию и налаживает контакты с НКО, которые занимаются людьми, нуждающимися в той или иной поддержке. К тому же все наши вебинары и встречи с экспертами проходят в открытом формате. Так что если человек не получил от нас адресную помощь в юридической плоскости, он может найти ответ на свои вопросы на наших мероприятиях.

Какую еще поддержку, кроме юридической, образовательной и материальной, вы оказываете представителям массового персонала?

Еще одно направление нашей работы – помощь с трудоустройством представителям социально уязвимых групп. К ним, в первую очередь, мы относим людей с ограниченными возможностями здоровья и людей старшего возраста. Убеждены, что сфера массового персонала отлично им подходит, так как в ней можно найти вакансии с гибким графиком и не требующие длительного обучения. По этому направлению мы активно сотрудничаем с другими НКО, например, благотворительным фондом «Дальше». Вместе мы проводим программу по трудоустройству женщин, переживших тяжелые болезни.

Заявленная цель вашей организации – «формирование цивилизованной отрасли массового персонала в Российской Федерации». Что вы подразумеваете под словом «цивилизованная» и достижима ли эта цель сегодня?

Прежде всего мы подразумеваем уважительное отношение к людям, которые работают в этой сфере. Для достижения нашей цели должны быть задействованы и государство, и работодатели, и общество, и некоммерческие организации. Конечно, все это долгий процесс, требующий продолжительной системной работы. Понимаем, что понадобятся годы, но мы идем и будем продолжать идти в этом направлении. 

Текст: Игнат Матейкин

Фото: архив Анжелики Ивановой/»Люди труда»

На протяжении более десяти справляться с вызовами помогает Российско-Армянский центр гуманитарного реагирования (РАЦГР). Однако и в штатном режиме, когда угроза масштабных аварий и катастроф минимальна, его сотрудники не сидят без дела – улучшают тренировочные полигоны, повышают качество оснащения, а также обучают специалистов и волонтеров не только из разных уголков Армении, но и из международных организаций.

В интервью РГМ.Журналу главный специалист-инструктор профессиональной подготовки Российско-Армянского центра гуманитарного реагирования Дмитрий Большаков рассказал о том, с какими вызовами спасателям приходится сталкиваться чаще всего, о создании собственных тренажеров для отработки навыков, а также о личном опыте участия в ликвидации последствий чрезвычайных ситуаций.

Дмитрий, расскажите о себе. Что вас побудило связать свою жизнь со спасательной деятельностью?

Пожалуй, это призвание. Я с детства увлекался горным туризмом и уже с восьмого класса знал, что свяжу свою жизнь со спасательной работой. В институт поступить не удалось, так что я отправился в медицинское училище, где освоил профессию фельдшера, а параллельно работал в спасательных отрядах Москвы и Московской области.

Мое детское увлечение горами никуда не делось: сначала оно трансформировалось из туризма в альпинизм, а затем – в спасательные работы в труднодоступных местах. Следующий этап – работа в пожарных частях 228 и 244. При этом я продолжал сотрудничать со спасательными отрядами и даже стал оперативным дежурным по Москве. А в 2023-м мне поступило предложение заняться профессиональной подготовкой спасателей в Российско-Армянском центре гуманитарного реагирования. Долго раздумывать не стал – к тому моменту я проработал спасателем в столице и области более 20 лет, и мне было очень интересно попробовать себя в работе за рубежом.

За годы работы в пожарных частях и спасательных отрядах вы накопили богатый опыт ликвидации последствий чрезвычайных ситуаций. Какие эпизоды вам запомнились ярче всего?

Эпизодов, действительно, было очень много, но вот отдельно что-то вспомнить достаточно трудно – со временем картинка сливается в один большой пожар. Пожалуй, первое, что всплывает в памяти, – февраль 2012 года, когда в здании Института теоретической и экспериментальной физики мы тушили ускоритель ядерных частиц. Это был очень сложный пожар, возможно, вообще одна из поворотных точек в истории пожаротушения. С тех пор я участвовал в ликвидации последствий множества других чрезвычайных ситуаций.

Пожалуй, главное, что запоминается, – это гибель детей. К погибшим взрослым рано или поздно привыкаешь, такая работа, а вот с детьми все сложнее. В американском фильме «Спасатель» 2006 года есть интересный диалог: у героя спрашивают, сколько людей он спас, на что тот отвечает, что ведет счет только тем, кого не смог спасти. То же самое могу сказать и про себя.

Отличается ли специфика вашей работы в Армении от того, чем вы занимались в России?

Здесь, в Центре, я занимаюсь преимущественно преподавательской деятельностью: разрабатываю учебные программы, провожу тренинги различных уровней сложности и так далее. Однако и в России дело не ограничивалось участием в ликвидации последствий ЧС. Например, я занимался проектом «СТР01» – объединением единомышленников, которые заняты интеграцией передовых технологий и методик для повышения эффективности систем пожаротушения и минимизации рисков возникновения пожара.

Проект продолжает развиваться. Например, в этом году по инициативе «СТР01» в Карелии состоялся международный семинар с участием представителей Российско-Армянского центра гуманитарного реагирования, Российско-Сербского гуманитарного центра и ряда других организаций. Так что во многом моя работа в Армении совпадает с тем, чем я занимался прежде. Другое дело, что здесь фокус смещен именно в сторону преподавания, непосредственно спасательной деятельностью я занимаюсь достаточно редко. Хотя, бывает, приходится применять навыки на практике – например, сравнительно недавно принимал участие в спасении испанских туристов на горе Арагац.

Для подготовки спасателей нужны хорошо оснащенные полигоны. Как с этим обстоят дела в Российско-Армянском центре гуманитарного реагирования?

Наш центр постоянно развивается и дооснащается. В 2023 году мы возвели полноценный универсальный тренажерный комплекс. Похожий, но с немного другими элементами комплекс существует в Российско-Сербском гуманитарном центре, а вот в Закавказье аналогов просто нет. Вот уже третий год он помогает решать ряд сложных задач по подготовке спасателей и буквально меняет подход к обучению. Например, с апреля мы проводим тренинги для пожарных с использованием недавно созданного огневого симулятора на твердом топливе. Участие в нем приняли уже порядка 300 специалистов.

Пожалуй, никто лучше инструкторов и тренеров не знает, каким критериям должен соответствовать тот или иной тренажер, поэтому нередко сами занимаются их разработкой. Практикуется ли такой подход в Центре?

В мои непосредственные задачи разработка тренажеров не входит. Однако создавать то, что максимально отвечает потребностям, не только важно и нужно, но еще и интересно, поэтому да – я занимаюсь и разработкой, и внедрением тренажеров. Для меня важно, чтобы они были мобильными – и именно это их отличает от аналогов. Например, вместе с коллегами мы создали тренажер для отработки навыков работы на завалах, который можно погрузить в кузов грузовика и вывезти в подразделение, которое направило запрос на обучение. Также мы разработали мобильный тренажер для отработки действий при ликвидации дорожно-транспортных происшествий. Огневой симулятор на твердом топливе, который я уже упоминал, тоже разрабатывался при нашем непосредственном участии, а сейчас мы работаем над его улучшением и созданием разных его вариаций для более качественной подготовки пожарных.

На кого рассчитаны тренинги?

Целевая аудитория у центра достаточно широкая. Строго говоря, мы предлагаем услуги Спасательной службе МВД Армении, и ее представители оценивают, нужен им тот или иной тренинг или нет. Или, наоборот, Спасательная служба обращается к нам с просьбой провести тренинг, в таком случае мы оцениваем свои ресурсы и запускаем процесс разработки программы, ее апробации и последующей реализации.

Как я говорил ранее, у нас есть мобильные тренажеры, для проведения тренинга на базе спасательной службы того или иного региона страны. Однако в отрыве от полигона достаточно сложно организовать курсы по-настоящему качественно, поэтому мы предпочитаем приглашать спасателей к себе. Проводим курсы по работе на завалах, по ликвидации последствий ДТП, а также другим темам. Также предлагаем тренинги с применением веревочных технологий, как признанных, так и «подручных» – иными словами, моделируем ситуации, когда работать приходится с ограниченным набором снаряжения. Свои программы мы постоянно дорабатываем с учетом появления и роста доступности новых технологий. К примеру, сейчас учим применять беспилотные летательные аппараты в ходе спасательных работ.

Лично я отвечаю за работу с пожарными, и это многоуровневая система. Например, есть курсы, рассчитанные на базовую и продвинутую подготовку пожарных – работаем в камерах с дымом и высокой температурой и в огневом симуляторе. Есть также программы для улучшения организации работы штаба на пожаре. Недавно к нам обратилось руководство Спасательной службы с просьбой разработать тренинг по тушению ландшафтных пожаров. Разумеется, мы откликнулись.

Опять же, мы работаем не только с профессиональными спасателями. В Центре есть программы, разработанные для школьников и студентов. Например, я рассказываю об опасности бытового пожара и учу элементарным действиям по использованию первичных средств пожаротушения. Также у нас есть программа, рассчитанная на 8–16 часов и посвященная оказанию первой помощи. С запросом на ее проведение к нам обращаются самые разные организации.

Какие чрезвычайные ситуации случаются в Армении чаще всего?

В первую очередь, ландшафтные пожары. Летом здесь царит сильная жара, более 40 градусов, что нередко приводит к пожарам. Как только начинается сезон – а в Армении пик ландшафтных пожаров приходится в промежуток с августа по октябрь, – у всех местных спасательных служб начинается во всех смыслах горячая пора.

В последние годы здесь стремительно набирает популярность туризм. Безусловно, это очень хорошо для экономики страны, ну а для спасателей – еще одно направление работы, актуальность которой растет прямо пропорционально увеличению турпотока. Сход изотермических, или, говоря проще, мокрых лавин – главная опасной в горах весной. Конкретной статистики, как часто они происходят, у меня нет, но за один только последний март было две чрезвычайные ситуации. Ликвидация последствий одной из них проходила с моим участием – я имею в виду спасение испанских туристов, а вторая закончилась трагедией – один человек погиб. По разным оценкам, на высшую точку Армении ежегодно совершают восхождение от 70 до 80 тысяч человек, и их число растет. Вместе с этим растет и запрос от спасателей на проведение тренингов по работе в горно-лесистой местности.

Также в Армении высока вероятность разрушительных землетрясений. Линия Северо-Анатолийского разлома проходит рядом, а значит, мы находимся в сейсмоопасной зоне. В каком-то смысле это пороховая бочка – в здешних недрах постоянно происходит накапливание энергии, которая раз в 50–70 лет вырывается с разрушительной силой. А главное, мы не знаем, когда и в какой точке страны это произойдет. Пример Турции показал, что к ликвидации последствий такого катаклизма готово присоединиться все мировое сообщество. Поэтому мы отрабатываем не только действия спасателей, но и проводим семинары по организации работы в единой системе с международными спасательными группами.

Статистически сотрудники РАЦГР чаще оказывают поддержку в ликвидации последствий ЧС или же больше занимаются гуманитарной помощью?

Сейчас, к счастью, никаких серьезных чрезвычайных ситуаций не происходит, поэтому мы больше сконцентрированы на обучении. Вместе с тем, у нас есть уставные задачи, которые мы обязаны выполнять, поэтому мы всегда готовы реагировать на ЧС и постоянно занимаемся модернизацией нашего парка техники. Центр располагает достаточно большим запасом технических средств, так что, если сами уцелеем при, допустим, землетрясении, то доставим все необходимое оборудование спасательным службам и окажем им помощь в работе. Так же обстоят дела и с гуманитарным реагированием: если поступит запрос, мы доставим все необходимое в нужную точку.

Российско-Армянский центр гуманитарного реагирования работает только на территории Армении?

Мы работаем на территории Армении, сотрудничаем в первую очередь со Спасательной службой Министерства внутренних дел и волонтерскими организациями этой страны. Вместе с тем Центр всегда на связи с международными организациями и на регулярной основе проводит совместные мероприятия по линии Международной организации гражданской обороны.

Например, мы учим волонтеров Красного Креста оказанию первой помощи и гуманитарной поддержки, а также предоставляем этой организации площадку для проведения тренировок и обучения. Также у нас подписано соглашение о сотрудничестве с Российско-Сербским гуманитарным центром. Я лично этому особенно рад, так как там работает мой большой друг Максим Елизаров. Мы с ним еще в России занимались проведением семинаров, выпускали в соавторстве методические материалы. Например, разработали учебную программу, посвященную борьбе с открытым огнем на выселенных зданиях, и она до сих пор успешно используется и в России, и в Сербии, и в Армении.

Поделитесь планами работы и развития РАГЦ на ближайшее время.

Планов громадьё, Центр развивается. Огромный список тренажеров, которыми я хочу дополнить полигон нашу базу, и, к моему удовольствию, постепенно в этом списке напротив некоторых позиций появляются галочки. Что же касается непосредственно моих планов, то я очень хочу развить добровольческую компоненту, создать с нуля, а также укрепить уже существующие волонтерские спасательные формирования в Армении, так как в некоторых районах ощущается нехватка профессиональных спасателей. А если у профессионалов будут помощники-добровольцы, то это, вне всяких сомнений, поможет в решении задач, которые перед ними стоят. Над этим сейчас и работаю.

Текст: Игнат Матейкин

Фото: архив Д. Большакова

Сегодня рецепт сохранения дружеских отношений тот же, что и раньше, разве что в наши дни в силу объективных факторов главным становится третий кит – искренняя заинтересованность в сохранении связей именно на человеческом уровне. Иными словами, кратно возрастают ценность и вес народной дипломатии.

В первой части большого интервью РГМ.Журналу руководитель Отдела Балканских исследований Института стран СНГ Павел Бушуев рассказал о специфике разных стран Балканского региона и их связях с Россией. В продолжение беседы мы поговорили о важности гражданского взаимодействия, о русском языке в бывшей Югославии и его популярности в регионе сейчас, а также о «Мобильной клинике» Русской Гуманитарной Миссии как о примере образцового социального проекта для сербского населения.

Какие российские организации, связанные с народной дипломатией, играют сегодня наиболее заметную роль на Балканах?

Особняком, конечно, стоят Русские дома. Они не относятся к неправительственным организациям, но именно им удалось заметнее всего заявить о себе в наших взаимоотношениях. Непосредственно неправительственных российских организаций в регионе критически мало, особенно по сравнению с западными. Сами сербы, стараясь заполнить вакуум, создают общества дружбы с Россией – своего рода культурные центры. Их очень много, даже в небольшом городе может быть несколько подобных объединений. Другое дело, что между собой они конкурируют и не хотят объединяться. В результате такие сообщества насчитывают зачастую всего по 10–20 человек, которые ожесточенно спорят друг с другом, кто из них больший друг России. Однако это уже отдельные национальные особенности, вопрос в другом – где встречное движение со стороны России?

Пожалуй, кроме «Русской Гуманитарной Миссии» сходу сложно назвать хоть одну организацию, которая так же эффективно занималась бы регионом и четко понимала его специфику. Последнее особенно важно. Русофилы, которые приходят в русско-сербские организации, ищут то, что созвучно их собственным мыслям, и если им предлагать обратное, то толка от работы такого объединения не будет никакого. Вообще, сербы – народ, который за словом в карман не лезет, и если им не нравится та или иная повестка, они не постесняются доходчиво это объяснить.

Небольшое поступательное проникновение наших некоммерческих объединений на Балканы все же, к счастью, имеет место. Недавно открылась российская неправительственная организация «Балканский деловой клуб», с которой я активно сотрудничаю. К сожалению, из-за пандемии, а затем начавшейся СВО мы только начинаем набирать обороты. В скором времени планируется открытие офиса еще одного некоммерческого объединения из России.

Движение есть, но по-прежнему все это – капля в море. К тому же то небольшое количество неправительственных организаций, которые работают на Балканах, недостаточно хорошо координируют свою работу со СМИ. Нужна общая повестка и пул информационных ресурсов, которые освещают происходящее. Работая в ТАСС, я даже не знал о ряде акций, которые проводила та же «Русская Гуманитарная Миссия», а когда узнавал, становилось очень обидно, что не смог их осветить, потому что они действительно заслуживают внимания.

Например, «Мобильная клиника» с российскими врачами, которые приезжают в сербскую глубинку и ведут прием населения. Этот проект демонстрирует прекрасное понимание командой РГМ специфики региона. На первый взгляд может показаться, что у акции сравнительно небольшой охват, но сербы-то понимают, насколько сложно добираться до  отдаленных деревень, преодолевая огромные расстояния по горным серпантинам. Эта работа – вклад в будущее, потому что благодаря «Мобильной клинике» кто-то сможет родить, у кого-то дольше проживут родители, а кто-то вовремя узнает и сможет остановить развитие опасного заболевания.

Народной дипломатией проще заниматься, если говорить на одном языке. Во многих балканских странах всегда был довольно высокий интерес не только к России, но и к изучению русского. Эта тенденция актуальна и сегодня?

На этот вопрос нельзя ответить словами «раньше было хорошо, а сейчас стало хуже». Вопреки расхожему мнению, и раньше было не сильно хорошо. Да, в Югославии русский язык был во всех или практически во всех школах, но преподавали его примерно так же, как в Советском Союзе английский или немецкий. Иногда складывается ощущение, что учителя были заинтересованы в том, чтобы ни один советский гражданин не смог ни о чем договориться с иностранцем и не выдать случайно какой-нибудь секрет. В большинстве своем выпускники сербских школ, изучавшие русский, владели только набором самых общеупотребительных фраз. За последние лет десять, общаясь со старшим поколением, заканчивавшим еще югославские школы, я только пару раз встречал людей, которые неплохо владели русским, – и было очевидно, что они изучали его где-то еще. Получается, на протокольном уровне в Югославии русский язык был общедоступен, но на деле преподавался плохо. 

Сегодня, конечно, русский язык в Сербии уступает позиции языкам европейским. Активно идет процесс переманивания сербских кадров в другие страны, причем средства для достижения этой цели используются самые разные. Например, в одном сербском авторитетном издании не так давно вышла статья, в которой рассказывалось, что наметилась страшная тенденция – немцы занимаются «хищением умов», и приводились данные, в соответствии с которыми немецкие вузы окончило 50 тысяч сербов, а домой из них вернулось только 5 тысяч. Ну, а ниже… контактный телефон агентств, помогающих поступить в вуз или устроиться на работу в Германии.

К тому же сейчас Европа гораздо ближе и доступнее сербам. Стоимость рейса в Москву сопоставима со стоимостью перелета в Нью-Йорк, а билеты в Испанию, Францию или Турцию стоят порядка 50 евро. Нет ничего удивительного в том, что сербы устремляются туда, где дешевле. Ну, а в поездке, разумеется, люди знакомятся с местным бытом, с культурой, проникаются ею, потихоньку подучивают язык…

Статистика говорит не в пользу русского языка. Например, с 2021 по 2023 годы в сербских школах снизилось количество изучающих русский с 127 тысяч до 60 – больше, чем в два раза. Нехватка учеников провоцирует дефицит кадров, учителя не набирают необходимое количество часов на ставку и встают перед выбором – либо менять место работы, либо продолжать трудиться за идею. Как результат, из-за низкой востребованности сербские школы отказываются от русского языка и исключают его из своих программ.

В сложившейся ситуации огромную роль играет работа по продвижению русского языка. В этом деле пальма первенства принадлежит Русскому дому в Белграде, который на протяжении многих десятилетий ведет курсы по изучению языка. Без преувеличения, почти вся русофильская интеллигенция Сербии прошла через эти курсы. «Русская Гуманитарная Миссия» проводит занятия по изучению русского, «Балканский деловой центр» совместно с Институтом стран СНГ недавно тоже запустил онлайн-курсы. Мы выбрали такой формат, чтобы язык могли изучать не только в столице, но и по всей Сербии.

Да, русский теряет свои позиции, но спрос на него по-прежнему есть. Как ни странно, он популярен в сербских диаспорах за рубежом. Многие учат его самостоятельно, пользуясь контентом, размещенном на видеоплатформах.

Как вы уже отметили, в Сербии очень много обществ русско-сербской дружбы. Они как-то помогают покрывать спрос на изучение русского языка или же их вклад скорее символический?

Чаще всего у таких обществ нет возможности предоставлять услуги по изучению русского языка. По меньшей мере, для этого нужен хороший специалист и возможность оплачивать его работу. Если то или иное общество запускает курсы по изучению русского языка, то это говорит о его большой зрелости. Чаще всего такие объединения заняты другой, не менее важной деятельностью: ухаживают за могилами красноармейцев и русских эмигрантов, размещают мемориальные таблички на знаковых местах, знакомят посетителей своих центров с русской культурой, проводя лекции, концерты и кинопоказы.

Какие гуманитарные проекты, инициированные Россией, стали бы сейчас наиболее востребованы на Балканах?

Вопрос гораздо сложнее, чем может показаться. Дело в том, что в представлении сербов Россия – это не только брат, который поможет в любой ситуации, но и страна, у которой есть огромное количество денег. Со времен царя Алексея Михайловича сербские игумены обращались к русскому правителю и получали от него помощь. Из-за такой многовековой традиции сербы немножко избаловались: когда Россия не помогает финансово, у них часто появляется чувство возмущения и обиды.

С другой стороны, их можно понять. Например, мне доводилось общаться с сербом, который с горечью рассказывал, как он, русофил, всю жизнь отстаивает наши общие интересы, однако не получил от России ни одного динара. А его друг пошел по другому пути – по соросовской программе съездил в Штаты, работает на США и получает зарплату, на которую позволил себе покупку машины и квартиры. Так и получается, что один ходит в дырявых ботинках, купленных еще в студенческие годы, а второй – в модной одежде.

Проще говоря, сербские русофилы хотели бы получать прямую финансовую помощь от наших гуманитарных проектов, но мы не можем этого предложить. Вообще, деньги, а точнее, их нехватка – одна из главных проблем в работе наших некоммерческих организаций в Сербии. Да, Россотрудничество выделяет определенные средства, но их недостаточно. В то же время из-за отсутствия финансирования скатываться до уровня, условно говоря, конкурса рисунков, посвященных Масленице, – это тупик. Поэтому очень сложно озвучить конкретные гуманитарные проекты, которые могли бы «выстрелить» в Сербии и при этом не потребовать больших инвестиций, чем те, которые доступны сейчас.

За десять лет, которые я изучаю регион, у меня было много разных идей, как продвинуть нашу народную дипломатию. Я думал об издании книг, о работе с мемориалами, но, пожалуй, имея ограниченное финансирование, правильнее всего отталкиваться от сербского менталитета. Значит, нашим специалистам нужно уметь общаться с местными по душам: становиться своими в компании сербов, обсуждать их проблемы и вселять надежду на то, что однажды все будет лучше. Так уж тут устроены люди, им действительно очень важно честное и открытое общение. Для сербов оно значит больше, чем проведение какого-нибудь конкурса или благотворительного мероприятия.

Возьмем, к примеру, «НИС» – крупнейшую нефтяную компанию Сербии. После покупки контрольного пакета акций этой организации «Газпром» очень многое сделал для страны. Открыл огромное количество компьютерных классов в школах, построил детские и спортивные площадки. Однако все это осталось практически без внимания со стороны сербов. Причина кроется в поведении топ-менеджеров компании, которые за все годы не выучили язык и в целом относились к местным с некоторой долей высокомерия. В результате запомнился именно этот негатив, а то, что целое поколение отучилось в компьютерных классах, открытых этой компанией, осталось за кадром. Так что даже имея большие средства, можно не добиться желаемого эффекта, если не учитывать сербский менталитет. И, наоборот, если понимать его особенности, можно существенно повлиять на сохранение русско-сербской дружбы, не имея должного финансирования.

Поделитесь прогнозом. Балканы продолжат отдаляться от России? Или, может, все же есть потенциал для потепления в наших отношениях?

Прогнозы – дело неблагодарное. Лично мне кажется, что любая власть в Сербии всегда будет находиться под серьезным давлением общества, которое настаивает на сохранении наших отношений. Впереди, думаю, будет и потепление, и сближение.

К тому же, на самом деле за досанкционные годы мы успели сделать не так мало. Например, усилиями российских компаний был построен один из самых красивых православных соборов в Белграде – храм Святого Саввы. Мы восстановили огромное количество могил и некрополей, установили множество памятников – не только в Сербии, но по всем Балканам, в том числе в Хорватии. Сейчас, может быть, все это кажется не таким уж и значимым, но с годами этот вклад будет набирать вес. Тот же храм Святого Саввы постепенно превратится в символ русско-сербского православного братства.

Создавать проекты, которые отзовутся в будущем, – это очень важно. Показательный тому пример – история русского дипломата Николая Гартвига, который на протяжении всей своей карьеры предоставлял жителям Балкан стипендии на обучение в России. В конце дипломатической карьеры он приехал послом в Белград, и оказалось, что значительная часть элиты сербского общества – выпускники Московского и Санкт-Петербургского университетов.

Гартвиг не смог пережить Первую мировую войну. Всю свою жизнь он посвятил развитию Балкан, и при виде того, как Белград превращается в руины, у него случился сердечный приступ. По городу поползли слухи, что его убили австрийцы, и разъяренные сербы чуть ли не по камням разобрали здание австрийского посольства. Похороны русского дипломата до сих пор остаются самым массовым мероприятием в истории Сербии – никакие митинги и протесты не набирали большей численности.

Во многом благодаря фундаменту, который заложил Гартвиг, вскоре после окончания Первой мировой войны на Балканы приехало много представителей нашей интеллигенции – ученых, врачей, профессоров. Показательная цифра: до волны русской эмиграции в Сербии было всего 500 инженеров, а после – 2500. Нужно понимать, что инженер того периода – это универсальный специалист, который может и водопровод в городе провести, и реконструировать монастырь. И именно их вклад в развитие Балкан с годами стал тем фундаментом, на котором сегодня зиждется симпатия и любовь сербов к России. Поэтому для того, чтобы наши братские отношения сохранялись и развивались, нужно фокусироваться как раз на таких проектах, которые с годами будут обретать все большее значение. Если мы продолжим двигаться в этом направлении и координировать свои усилия, то нас ждут очень хорошие перспективы для продолжения отношений.

Текст: Игнат Матейкин

Фото: архив Павла Бушуева